Вишнёвые холмы

Глава 8

Да, как он смеет? Как смеет?

Слез больше не было, но все еще хотелось кричать от боли, разрывающей сердце на части.

Как же жестоко… но он смеет, ибо прав.

Как бы хороши не были ее манеры, как бы скромно она не была одета, какую бы фамилию не носила – она всегда будет той, кто она есть.

Лицемерка, выродок, дитя порока…

И хотя мать оказалась в том ужасном месте не по своей воле… но ей, Кате теперь все равно не отмыться, сколько не три кожу.

От своего прошлого. От своей грязной крови. От своего ужасного поступка.

Ни-ког-да.

Гадкое воспоминание, которое она так старательно пыталась похоронить в себе, встало перед ней в полный рост и скалило свои черные зубы.

Мерзкая, подлая, ничтожная…

Она такой и была.

Он прав! Прав! Тысячу раз прав.

Это она устроила ему ловушку. Обманула его. Родителей. Всех.

И пусть ей стыдно… да, очень стыдно, но теперь уже ничего не изменить.

Она пыталась оправдывать себя тем, что защищалась, иначе - он грозил что вышвырнет их с матушкой из дома, что ей пришлось разыграть эту дурацкую сцену, что она была просто неразумным испуганным ребенком. Какая насмешка?

Приемы, к которым прибегали обитательницы дома мадам Озен… о, пусть и неловко, неумело, но в ту ночь, в темном коридоре, она использовала парочку, пытаясь соблазнить его. Глупая маленькая девчонка она сделала вид, что ей есть что ему показать. И нет, не Гриша был тем, кто украл ее первый поцелуй – она сама… сама подарила его Петру Волкову, поднявшись на носочки и потянувшись к его губам. Петя, остолбенев от подобной неожиданности, просто замер, впервые такой тихий и покорный ее взгляду.

А потом она внезапно закричала. Громко. Истошно. Вцепившись в него.

Пытаясь зажать ей рот, остановить ее, оторвать от себя ее руки - он только усугубил свое положение. Пред глазами родителей, выбежавших из комнаты на ее вопль и стоны, предстала более чем убедительная картина. Ей даже не пришлось особо лгать.

На следующий же день Петр был отослан и лишен отцовской благосклонности. И она за столько лет ничего не сделала, чтобы оправдать его в папенькиных глазах, а теперь… теперь уже слишком поздно.

Два дня спустя на поминальное застолье в «Вишневые холмы» съехались немногочисленная родня и многочисленные сочувствующие горожане.

Рядом с приходским священником отцом Ильей сидела двоюродная тетка Алексея Николаевича по матери. Старушка была подслеповата, и во все стороны крутила свой крючковатый нос, пытаясь узнать окружающих, чем и донимала сопроводившего ее сюда внука. Юноша отбывал свою повинность с весьма несчастным видом. Добродушный Степан Максимович, заняв место напротив, почти что спас молодого человека, приняв сей крест на себя.

Гриша, сразу же отметил, что в комнате нет Кати, спросил о ней соседствующую с ним Лизу.

Но та тоже с любопытством рассматривала присутствующих. Правда, в отличии от родственницы, делала это тихо и исподлобья. У господина Очеретова было смешное лицо, он так морщил его стараясь изобразить грусть, что становился похож на запеченное яблоко. А Домбровский явно скучал и все порывался рассказать что-то Степану Максимовичу, но тот сидел далеко от него. А поскольку вести себя надо тихо, то помещик удрученно вздыхал, нетерпеливо ерзал и колол вилкой, стоящий перед ним рыбный пирог. Мамаша Гавришина незаметно перекладывала печенье с вазочки в свой передник, но стыдясь этого, время от времени закашливалась, низко склоняясь к столу и собственной тарелке. Так что, соседствующая с ней, госпожа Бегова заволновалась о ее здоровье, чем вызвала еще большую краску на лице мадам Гавришиной.

Лиза была так увлечена, что не услышала Гришу.

Когда же об отсутствии Катерины заволновался кто-то еще из присутствующих, в комнату вошел Петр.

Девицы за столом встрепенулись, одна слишком явно покраснела, другая еще более выпрямила спину, третья принялась нервно оправлять черные кружевные манжеты.

Григорию показалось неуместным самодовольное выражение лица, с которым новый владелец титула занял свое место и принимал соболезнования.

Мадам Луговая, испробовав почти все холодные закуски и в ожидании горячего, наконец громко произнесла то, о чем уже тихо шептались сидящие за столом, - Ах, Катерина Алексеевна наверно убита горем. Бедняжка, они так хорошо ладили с покойным. Она так была к нему привязана. Какой удар, какое несчастье. Наверно она не в силах даже выйти к нам?

Со всех сторон понесся поддерживающий шепот, - Ах, как прискорбно, как жаль, как жаль.

- Все так, но уверен она найдет в себе силы присоединиться, - поспешил успокоить всех Петр, и Грише почему-то не понравился и тон, которым он это произнес.

Гости вновь чинно застучали ложками, переговариваясь вполголоса. Воспоминания об Алексее Николаевиче смешивались со вздохами и обсуждением начинки блинов.

Уже подали горячее, и Гриша даже решился дерзко и незаметно ускользнуть к Кате, когда она сама вошла в двери столовой.

Кусок застрял у него в горле, а кто-то по соседству даже уронил ложку на пол. Тихий гул прокатился по столу.

Подслеповатая тетушка, почувствовав смену настроения, но не видя его причину, заерзала на месте еще более. Но бедолага внук не смог облегчить ее любопытства, так как застыл, с раскрытым ртом. Не мог этого сделать и Степан Максимович так как тоже замер от увиденного.

Катерина, в темно красном платье, открывающем плечи и белую шею, как призрак беззвучно двинулась по комнате и села на специально оставленное для нее место, бледная как восковая статуя. Ресницы ее были опущены, ладони крепко сжаты, спина натянута корсетом и напряжением.

- Помниться даже на балу у Беговых плечи ее были прикрыты пелериной… - зашептала мадам Луговая.

- Что это значит? – вторили ей, несколько тихих голосов.

Столь странный выбор наряда в подобный день, не мог не смутить присутствующих.

Катя сидела прямо как палка с отрешенным выражением на лице. Лишь один раз - быстрый взгляд на Петра. Тот же, впрочем, как и все присутствующие за столом, не сводил с нее глаз. Вид у нее был одновременно прекрасный и пугающий.