Вишнёвые холмы

Глава 14

Окошко в камере было узким и с уклоном, что удерживал свет на широком срезе стены и не пускал внутрь помещения, усиливая унылость царящей внутри атмосферы. Зато эта дыра гостеприимно позволяла мухам носиться туда- сюда с мерзким радостным жужжанием. Впрочем, в этой камере ни летающие твари, ни тем более арестант не могли чувствовать себя вольготно.

Было душно и Петр подошел к окну. Пусть оно и скупилось на воздух и свет, но все же в нем глаза могли ухватить хоть кусочек свободы.

Теснота помещений не пугала Петра, когда он бывал в море. Водная стихия с лихвой компенсировала время, проведенное в каютах, своей широтой, своим простором, свежим ветром, заполняющим грудь и паруса. Здесь же, компенсацией служили лишь размышления, которым можно предаваться без края и конца.

Служанка мертва. Он в клетке, как пойманный в ловушку зверь.

Судьба продолжает испытывать его.

Сначала обрушила на него семейную драму, затем военную службу, на которую отец определил не для того, чтобы гордиться сыном, а для того, чтобы избавиться.

Судьба развила в нём черствость и сделала мизантропом.

Он отвергал слабости в себе и в других. Презирал людей. Мужчин и женщин в равной степени. Первые были рабами своей плоти и низменных страстей, вторые - жили в иллюзиях и носили маски. Он научился никому не доверять и не иметь привязанностей.

Женщины, однако, тянулись к нему все время. Мрачная красота привлекала их, как пещера разбойников влекла Али-бабу. Но, пресытившись их телами и недостатками, его перестало радовать и их внимание.

Так же перестал он видеть удовольствия и в светских собраниях. Праздное порочное общество сделалось ему в тягость. Душа его хотела покоя и… пристанища.

Когда пришлось возвращаться в усадьбу, он принял это известие с волнением и каким-то сладостным предвкушением.

Он не собирался мстить, а лишь восстановить порядок, найти справедливости и уважения, помириться с отцом.

Но это возвращение не принесло сердцу облегчения.

Отец покинул его. Вновь, и теперь уже навсегда.

Усадьба и ее мрачные тайны все так же бросали свою тень на их род.

Младшая Волкова, которую он не собирался признавать родней, так же, как и ее сестрицу, на удивление не вызвала в нем такого же отторжения.

Что касается Катерины… дрянь из его воспоминаний, и та которую он нашел по приезду, не заслуживала всего что имела. Она выросла, но еще более искусно носила маску. Прикидывалась тихой, благочестивой девушкой, умной, мягкой, сострадательной, но для него все равно оставалась сосредоточием напоминания о надломленном прошлом. Её нежное личико, её походка - все было лицемерием, все раздражало.

В памяти всплыл шкафчик с лекарственными снадобьями в дальнем чулане. Ее настойки не смогли поставить отца на ноги. Или же… напротив…

Свели его в могилу.

Она подыгрывает Степану Максимовичу. Или же он подыгрывает ей?

Они хотят старую усадьбу или же «Вишневые холмы» целиком?

Холодные замечания и издевки, которыми Петр так часто осыпал ее, обвиняя в самом факте существования, на деле скрывали множество беспокойств. Он и сам не понимал почему наряду с подозрениями она вызывает в нем и другое чувство - тихое, настойчивое, мучительное. Он убеждал себя, что презирает её "лицемерное благородство", "попытки казаться лучше", чопорные платья, ведь под ними она прячет обычное корыстолюбие. Но тем не менее при взгляде на эту девушку тело охватывал жар. Душные летние ночи были особенно томительны. Просто неудовлетворенные страсти и слабости плоти – говорил он себе, или же… постоянно думая о ней – я стал ею одержим. Что-то неподвластное воле влекло его. Какое-то полубезумное упоение заставляло разглядывать каждую ее черточку, каждый изгиб, выискивать фальшь, уродство, и не находить их глазами. Она казалась прекрасной в своей печали, в своем горе, в негодовании, и тем самым раздражала еще больше. Тогда он начал искать поводы уехать, не видеть ее, избегать встреч.

Привязанность к женщине, тем более такой - слабость, преступление против собственной воли и разума. Разве не презирал он отца за то, что пошел на поводу у своего влечения, пренебрегши долгом перед ним и его матерью. Теперь столь низменные страсти одолевали и его. И к кому? К той, которую привык ненавидеть, к той, которую общество считает почти его сестрой, к той, что влюблена в другого.

Иногда, в голове мелькала мысль, что возможно, утоли он свою страсть, она перестала бы так волновать его. Женщины всегда падали в его объятья слишком быстро, но эта… Она смотрела на него иначе - настороженно, без восторга, не питая ложных надежд, которые он и так не желал давать ни одной из них. Но, не привыкший воевать за женское внимание, он чувствовал растерянность, как справляться с женским сопротивлением.

Когда она вдруг произнесла, что любит его - сладостное торжество против воли опалило разум, но вслед за этим пришло столь же горькое разочарование.

Позже… осознав, что хотел бы ее любви, он низверг самого себя в ад за эту слабость. Но яд проник уже не только в тело, но и в душу.

Мысль, что она будет рада если его повесят, причиняла боль, терзала особенно изощренно.

Отчужденность, что строил кирпич за кирпичом, как крепость, что должна была защищать его от предательств, боли и слабости, на деле стала - склепом. Он сам выбирал быть одному, но лишь теперь в полной мере смог прочувствовать, что значит одиночество.

Петр прикоснулся к холодной решетке. Сжал пальцами толстые, проржавевшие местами прутья.

В тот день, расставшись с Степаном Максимовичем, он не сразу спустился с холма - наблюдал в окно за лугом и девушкой, что приводила в смятение его чувства. Затем также не сразу направился к дому, а пошел в противоположном направлении и там ждал ее. Ждал мучительно долго, прячась среди деревьев.

На что он рассчитывал?

Оказавшись в этой пахнущей сыростью клетке, ему возможно удастся найти ответы на многие вопросы. Вырвать их у судьбы – холодной, разрушительной, как бушующее море.