Вишнёвые холмы

Глава 20

Руазье гулял по городу и в непринужденных беседах собрал немало сведений. Люди здесь были словоохотливые и приезжих любили, да и судачить о Волковых считалось одной из лучших местных забав. Эта семья не уставала подкидывать все новые и новые поводы для возбуждения общественности и впору было объявить их местной достопримечательностью вокруг которой строится вся жизнь городка. И несмотря на противоречивость полученных сведений в умелых руках Руазье история проклятья приобретала все более четкие очертания.

Это началось в славный день крестьянского празднования, - повествовал старик Калитин.

- Сидим мы, значит, все пьяные. Я менее чем остальные, оттого и помню хорошо тот вечер. Врезался он мне в память. Часто думал я о том, что случилось с Николаем. Девка из лесу вышла, крестьяне ее своей не признали, говорили в лесу жила. Вот сидит она, значит, и на Кольку пялится. Хороша ли была не знаю. Тогда все хорошенькими казались, молодость, что тут скажешь. Да и сейчас на молодых глянь - одна другой краше. Так вот наш ей, заливаясь смехом, да бражкой и говорит, - иль влюбилась в меня? Она глазища свои таращит, молчит. А он еще пуще ее дразнить, - Эй, лесная фея, покажешь мне где папоротник расцветает, так уж и быть - женюсь на тебе. И что б вы думали - увела его в лес. Уж чем там дело кончилось не знаю. Впрочем, оно и так всем известно.

- Неужто вы и вправду в эти небылицы верите? Про папоротников цвет. Может еще и клад был, что бесы стерегли?

- Верить то, можно и не верить. Да только, вот те крест, Николай с тех пор и вправду разбогател, золотом сыпать стал. А довольствие его до этого так себе было. А тут усадьбу перестроил, архитекторов из самой Италии выписал, поначалу балы да гулянья закатывал. Да только счастья, знаем мы, оно ему не принесло. После беспутств и кутежей, он год от года все нелюдимей становился.

- А что лесная девка то? Женился на ней? – Руазье сощурил глаза, разглядывая лицо старика, испещренное морщинами, как будто изъеденное молью.

- Куда там? Она, я слыхал, с той поры и пропала. Может и не было ее вовсе. Поговаривают, то бес, лесной девкой обернувшись за бароном пришел. А может, - рассказчик понизил голос, - она его первой жертвой и стала. Никто не знает. Никто апосля ее не видал. А в жены он взял графиньку из столицы. Приданное хорошее да род старинный, только девка чахлая была, вскоре и померла. Да и все они… эх.

- Так вы с ним больше не общались?

- Отчего же, поначалу еще долго дружбу водили, потом он, как я и говорил отошел от общества, от людей. Не любил про несчастья свои сказывать. Человек он хоть веселый был, да скрытный. Чувствовал я это - на душе у него что-то лежало. Что-то, что он ото всех прятал. Но один раз… хорошо мы посидели. Лишь один тот раз он сердце свое чуть-чуть, да приоткрыл. Объявил, что за лучшего друга держит, но всей правды даже мне сказать не может, ибо и я не пойму.

- Что ж так мучило его? Или о той ночи речь?

- Про ту ночь лишь поведал, что пьян был, не помнит ничего, очнулся измазанный весь, на руках кровь, под ногтями земля. И что проклят в тот день стал - не отрицал. С той поры не держалась с ним рядом ни одна женская душа, ни наследника не приобрел, ни славы роду, кроме черной.

- А, Алексей Николаевич?

- Так они, после-то и объявились. Как черт из табакерки. Получается он девицу эту иногороднюю обманул. Женился на ней, да бросил. Эх, сколько их было, одному богу ведомо. Но только эта-то предъявила документик о венчании, и ребеночка. Сами знаете без документика у нас, будь ты хоть трижды похож на отца, наследовать не имеешь права.

Руазье задумался: и вправду, разве отыщешь теперь всех, с кем барон любовь крутил, а с ними и… возможную связь с Пичугиным. Зато теперь в деле появлялась новая вероятность – клад. Золото. Много. Пусть и проклятого, но золота. И возможно… оно все еще где-то… в усадьбе.

- А о лесной девчонке вы его спрашивали? Куда она подевалась-то, не рассказал он вам? – попытался Руазье копнуть еще раз, там же.

- Спросил. Да только он так посмотрел на меня, и умолк, и снова выпил. И более ни слова не проронил. Думаю, все же - убил он ее. Вот так. Под чарами бесовскими стал зверем, и разорвал на кусочки, - старик вновь осенил себя крестом, - Или же, и вправду бес то был, в девку превратившийся. Уж как не погляди - все одно беда.

Если старый Калитин был сторонником мистификаций вокруг старого барона, то владелица посудной лавки, стоя за конторкой и поругивая рабочих достаточно грязными для дамы словами, сообщала совсем иную историю.

- Богат был, оттого и заносчив. Несдержан, горделив, чуть что не по-ихнему, так и руки распустить мог. Видать в этом все дело. Бил видно жен своих нещадно. Кузьма, мать твою… осторожней! Твою ж растакую… иль не различаешь, болван, на коробке написано - хрусталь. Эх, разве ж ты, образина, читать умеешь? Итак, о чем я… батя мой покойный, царствие ему небесное, прямо так барону и выговаривал - «опять, Федорович, невесту в землю кладешь? Лучше уж пень какой за себя возьми, тот сколь не лупи - не помрет» Но разве ж в те времена судьба женщины кого заботила? А деньги они-то… все спишут. Какие нужно бумажки - доктора да власти выдадут. Как будто я не знаю?! Ой! Сама вон сколько лет хозяйство веду… Далее следовала очередная порция ругани в адрес заносящих коробки с товаром рабочих.

Руазье встретил еще море всякого люду. Но о темных делишках главного полицмейстера мало кто распространялся. Одно дело судачить о давно почившем местном злодее - тут было множество охочих, другое - о ныне здравствующей власти. Таковых не находилось.

Руазье возвращался в поместье уже под вечер. Город к этому часу стихал: магазинчики закрывались, ставни первых этажей глухо захлопывались, верхних – напротив широко раскрывались, чтобы впустить в комнаты посвежевший воздух. Экипаж ехал медленно, стопорясь о группки многочисленных прохожих, которые не спешили в душные квартиры, и все никак не хотели расходиться. Впрочем, в переполненной сведениями голове Руазье мысли также вынуждены были прокладывать дорогу через ненужные булыжники информации и личные мнения.