Вишнёвые холмы

Глава 25

В «Вишневые холмы» Руазье вернулся к обеду следующего после произошедших событий дня.

Он ездил в городок, откуда была родом мать Алексея Николаевича.

Почти уверенный, что найдет там ключ к терзающему род Волковых проклятью.

Кто как не она – женщина, находящаяся все это время в тени, возможно терзаемая ревностью и тихо зреющей ненавистью, получившая свой финальный триумф после смерти обманувшего ее мужчины. Все складывалось слишком удобно. Но все же…

Он уехал с тем неприятным раздражающим ощущением, что логическая цепь, казавшаяся такой крепкой, на деле рассыпалась.

Мотив не подкрепленный ни волей, ни физическими, ни финансовыми возможностями превращался просто в досужие домыслы.

Он надеялся утешиться славным обедом в обществе дорогого друга. И, говоря ему колкости и подразнивая его, забыть таким образом накатившую было хандру.

Но никого кроме слуг и расстроенной малышки Лиззи он в поместье не застал.

Дела здесь были много хуже его зашедшего в тупик расследования.

В доме царила гнетущая атмосфера тишины, нарушаемая перешептываниями. Мелькали испуганные лица дворовых, неловко отведенные растерянные взгляды, поспешные поклоны.

Руазье рассказали, что Петра увезли совсем недавно. Понадобилось около десяти человек жандармов, чтобы наконец скрутить его. Так как он сопротивлялся. И что побоище здесь утром было знатное.

- Вели его как разбойника с большой дороги. Веревками связали и вот так на мушке держали.

Руазье поджал губы. Какой бардак?! Хватать барона как преступника?!

- Он противился оттого, что еще не нашел. Кричал что ему прежде найти надобно-ть.

- Кого найти? – запутался в этих сбивчивых сообщениях Руазье.

- Катерину Алексеевну.

- И что? Не нашли?

- Нет-с. Как в воду канула.

Руазье нахмурился. Славно что поблизости нет сколь-нибудь значимых водоемов иначе подобное выражение, к сожалению, могло бы иметь под собой основания.

- Будто обезумел…

- Разбрасывал их, что медведь собак…

- Двоих чуть до смерти не зашиб…

Руазье хорошо знал Петра, возможно даже лучше, чем тот самого себя. И понимал почему он так не хотел покидать поместье.

А также сыщик понимал, как ловко и быстро стянулась вокруг друга смертельная петля.

Новый суд, точнее судилище, наверняка будет скорым. Обвинения все те же.

Маргарита Гавришина - мертва.

Степан Максимович - мертв.

(А целый главный полицмейстер это уже посерьезнее влюбленных девиц. Можно подшить и политические мотивы и раскачку государственного строя.)

Катерина - так и не найдена. Возможно тоже мертва.

А Петр… печально известная фигура, к тому же бывшая в это время рядом.

Доказательства его невиновности…

Их нет.

Ни одного.

Руазье направляясь в коляске обратно в город, пытался рассуждать логично и не уступать охватившему всех смятению.

Очевидно, что он будет адвокатом Петра. Но также очевидно, что факты не в пользу Волкова. Общественное мнение тем более.

Правда?

Кого она интересует? И где она? Отыщет ли её кто-нибудь? И есть ли вообще на это время?

Петр сидел все в той же одиночной камере. Разбитая губа саднила. Синяк на скуле наливался кровью и пульсировал, по ребрам тоже знатно так прошлись. Хорошенький же у него будет вид, если общественное заседание устроят завтра.

Свет из узкого окошка, в прошлый раз радовавший его, теперь казался резким, беспощадным. Солнечные лучи словно смеялись над его жалким положением, усталостью, отчаянием.

Но боялся он не за свою жизнь, а за..

Петр обернулся, услышав шаги. После яркого слепящего света из окна, часть стены с решетчатой дверью, отделяющей камеру от коридора, казалась сплошным черным пятном. Глаза не сразу смогли разобрать кто стоит там, наблюдая за ним.

Постепенно очертания черных брюк, рубашки и жилета увенчались Гришиным лицом, с печатью на нем тяжелого мрачного горя. Петр уловил и как напряженно собраны в кулаки руки явившегося.

Пичугин начал говорить тихо, будто разговаривая с собой, а не Петром, - Я потерял отца. Но если я потеряю еще и девушку, которую люблю…

Гриша едва заметно закачал головой, словно отгоняя ужасные предположения, - этого не должно произойти. Если знаешь где она, что с ней - скажи, ради всего святого, - горько ухмыльнулся, - о чем это я? Разве же для тебя что-то свято?

Петр угрюмо посмотрел на него, но не шелохнулся.

- Говори где она, мерзавец! Отчего рядом с тобой столько несчастий, а?

Петр и сам сжал руки в кулаки. Белобрысый прав.

- Это твое имение, Волков. Твоя земля. Значит и твоя ответственность.

Слова летели со свистом как острые камни и ранили также больно.

- Женщины не были в безопасности рядом с вами, - напирал Гриша, - Все это знали. И я виноват, что позволил ей оставаться рядом… с монстром. Не хотел верить сплетням, считал их бредом. И она успокаивала меня, что брат не причинит ей вреда…

Петр дернулся.

- Думаешь я не видел, как ты смотрел на нее? - Гриша сорвался на крик.

Затем запрокинул голову, набирал полную грудь воздуха, словно сдерживая что-то внутреннее. Например - слезы.

Произнес уже едва слышно, - Подумать только, не будь ты так самоуверен, что все сойдет тебе с рук - мой отец был бы жив. Маргарита была бы жива. Катя...

Пауза была громче слов.

- Найди ее, - вырвалось у Петра хрипом.

Гриша кивнул.

- Обязательно.

Отступил на шаг, словно разговор теперь исчерпал себя.

Но все же добавил тоном Степана Максимовича, - Ты переоценил свою власть и непременно получишь свое наказание. Не сомневайся.

Петр поднял на него глаза и вгляделся внимательнее.

В Пичугине говорила не злоба.

Уверенность.

Твердая, холодная, взрослая.

Это смутило Петра.

Гриша сильно изменился. Вместо него стоял человек, перешагнувший некий эмоциональный порог.