Вишнёвые холмы

Глава 27

Утро перед судом тянулось, как пытка. Руазье мерял шагами кабинет в новой усадьбе, но мысли его были о старой, той что молчаливым свидетелем все также стояла на холме.

Улик, проливающих свет на произошедшее, и способных помочь Петру не было.

Руазье, уже днем, внимательнейшим образом все осмотрел на месте убийства.

Ничего.

Тайник пуст. Золота, что могло послужить преступным доказательством интереса Степана Максимовича к усадьбе - нету.

Корзина, найденная в избушке, была унесена из дома Маргаритой, и опять же свидетельствовала о том, что человек или… нечто, похитившее Катю, мог быть убийцей и девушки, и полицмейстера.

Очевидный тупик.

Лишь одна маленькая деталь, правда пока никуда не ведущая, давала Руазье слабую надежду. Недалеко от места где лежало тело Степана Максимовича, сыщик обнаружил крупицы пороха. Отсыревшего. Слипшегося в микроскопические крошечные, но комочки. Словно кто-то рассыпал его, проверяя барабан револьвера. Но ни возле убитого, ни где-нибудь еще, оружия не обнаружилось. К тому же, полицейский погиб не от огнестрельной раны, а от того, что кто-то острым камнем проломил ему голову.

И здесь вновь все играло против Петра. Степан Максимович человек статный и далеко не слабый, так бы легко не дался. Следовательно - убийца должен превосходил его в росте и физической силе.

Логика теперь даже не отделялась от суеверий, а шла с ними в ногу.

А у него, как у адвоката – ни улик, ни свидетелей.

Даже вывод на свет Агаты, и ее роли в проклятии, приписанном роду Волковых, - едва ли что-то менял. Полуживая старуха, впавшая в лихорадку еще более прежнего, могла отойти в мир иной в любую минуту. Очевидно тело ее, освобожденное от тайны, более не желало удерживать в себе и душу. Что ж, она теперь предстанет перед иным судом.

Что же до Кати. Та приходила в себя, но все еще была в слишком расстроенных чувствах чтобы представлять хоть сколь-нибудь убедительное свидетельство. К тому же, она не видела ни золота, ни того что случилось в усадьбе. Если предположить, что Маргарита была убита обнаружившим тайник Степаном Максимовичем, то все рушилось, стоило стороне обвинения парировать этот довод вопросом – а кто убил самого Максимовича? И где же золото? Все, что Катя видела, это - некое создание не бывшее ни зверем ни человеком.

Что опять же идет в плюс стороне обвинения, и потакает суеверности живущих здесь людей. Они непременно увидят в этом очередное доказательство вины Петра.

Нет! Кате лучше не появляться в суде.

Пётр, так же как и Руазье, ходил туда сюда, но в камере. Два шага вперед, два обратно. И в отличии от друга, чье сердце было полно тягостными раздумьями, его собственное билось, вознося радостную благодарность небесам.

Жива. Она дома. Цела и невредима.

Руазье вчера уведомил его об этой новости.

Все это время, сражаясь с собой, пытаясь отгородиться от чувств, Петр и не подозревал насколько Катя стала дорога ему.

Но теперь, зная, что девушка в безопасности, его душа наполнялась чем-то теплым, сладким и вязким как патока. И это чувство согревало изнутри, раскрашивало серый мир красками и… как бурный, своенравный поток крушило опоры выстроенной им крепости.

Обвиняя ее в лицемерии, он сам носил маску.

Теперь все былое рухнуло.

Он думал лишь о Катерине: её лицо освещало темноту камеры, её голос звучал музыкой в этом унылом месте.

- Делал вид, что презираю ее, был готов обвинять в страшных вещах, лишь бы не признавать правду, - рассмеялся он над собой.

Любовь казалась приятной и одновременно жгучей как полугар. И он смиренно пил ее, пропуская через каждую клеточку опьяненного этим осознанием тела.

И все-таки как несправедлива подлая судьба.

Всучить ему этот напиток перед самым концом, дразня его вкусом жизни и восторга. Как бывает отменно кормят, поят и ублажают осужденного перед смертью, объясняя милосердием вероломную демонстрацию того, что он мог бы и далее иметь, но вскоре бесповоротно лишится.

И все же главное, что она жива.

Увидеть бы ее.

Хотя бы и в этот последний раз.

Катя сидела в кресле у окна, наблюдая солнечный восход. Нервно и бездумно мяла, затем разглаживала пальцами юбку на коленях.

Как же все это ужасно. Что же теперь будет?

В доме вроде все по-прежнему. Сопящая в постели малышка Лиззи. Подсвечник на комоде с наполовину выгоревшей свечой. На тумбочке - недочитанная книга, распластанная страницами вниз. В раскрытое окно врывается запах медленно умирающего от августовской жары сада.

Все также, как и было несколько дней назад.

И все же… все безвозвратно погублено.

А она… неужто и вправду теперь безумна?

То, что она видела…

Страшный образ вновь мелькнул перед глазами, а сердце застучало быстрее.

Но чтобы это ни было, оно не было Петром.

Она не могла сказать с точностью откуда такая уверенность, но все же чувствовала ее.

К тому же, он оказался прав. Степан Максимович являлся ужасным человеком и вправду стремился завладеть усадьбой. Ради золота. Ради него мог пойти на все. Хват его грубых ладоней она все еще помнила на своей шее и не сомневалась в том, кто убил Мари и Аленку.

Катя сделала глубокий болезненный вдох.

Я должна сообщить о том. Я должна свидетельствовать, - мысли путались в ее голове, - Но что я скажу? Что будущий свёкор грозил мне судьбой матери? Что у нас с Петром был постыдный договор?

Боже, как я обнародую это?

Теперь она понимала, что та сделка являлась ловушкой. Проверкой. Способом вывести их всех на чистую воду. И Катя даже знала почему Петр избрал именно эти… грязные условия. Но как сказать об этом и не сгореть от стыда. Как упомянуть при всех прошлое, которое так старалась забыть, спрятать, замести под ковер.

И все же это надо сделать.

Однажды я оклеветала его, - прижала она непослушные холодные пальцы к пылающим щекам, - А теперь… должна попытаться спасти.