Вишнёвые холмы

Глава 28

Свидетельствования Катерины Алексеевны считались основными и стороной обвинения, и стороной защиты, но ни та, ни другая не могли предугадать, что из них выйдет. Поэтому и элегантно одетый Руазье и Гриша – весь в черном, оба при виде Кати напряглись и подобрались.

В этот раз обвинение отказалось от упора на мистификацию, что было свойственно прошлому процессу над Волковым, а обращаться решили сугубо к логике и фактам.

Катя, стоя перед полным залом, чувствовала, как множество взглядов, цепляются за нее, липнут к ней, словно грязь. Сочувствие, любопытство, осуждение, сладостное ожидание скандала – все смешалось в однородную, клейкую, почти ощутимую кожей, массу.

Голос куда-то пропал. Она тщетно пыталась овладеть им, как и телом, что сотрясала мелкая дрожь.

Председатель требовательно повторил.

- Назовите суду ваше имя.

Катя сжала пальцы.

- Поведайте, что вам известно о произошедших событиях.

Она больше не может прятаться. Не может опускать голову. И хоть плечи ее были невыносимо напряжены, а в горле сухо, она постаралась расправить их и заговорила, понимая, что слова ее способны переменить не только лишь ее судьбу.

- Я Ка… Катерина… волею обстоятельств и благородству усыновившего меня человека - Катерина Алексеевна… Волкова. Ибо истиной своей фамилии и отчества я не знаю.

Зал притих, поэтому чей-то нервный смешок прозвучал особенно громко.

Катя вновь сжалась.

Гриша, стоявший рядом, окатил ее странным взглядом. Он словно говорил, - Зачем ты здесь? Что ты творишь? И не давая ей передышки, приступил к допросу.

Серьезный в своем горе и принятой на себя роли обвинителя, он выглядел сейчас малознакомым и чужим. Его голос тоже звенел сегодня иначе.

- Расскажите нам о подсудимом. Живя рядом, замечали ли вы за ним вспышки неконтролируемой ярости, гнева? Проявлял ли он… жестокость?

Дрожь в теле усилилась. Катя вновь свернула пальцы в кулак. Больно до впившихся в кожу ногтей.

- Да… он мог быть жесток.

Некогда задорные золотистые глаза Гриши за эти дни потухли и потемнели, словно догоревшие угольки, но сейчас, злое удовлетворение сверкнуло в них.

Он повернулся к залу и присяжным, будто для того, чтобы убедиться, все ли это слышали.

Катя, и сама не понимая почему, тут же поддалась порыву исправить этот ответ и то, как неверно он будет истолкован.

- Бывал. Но только лишь со мной. Только со мной. С другими никогда. Строг - да! Требователен. Но не жесток. Спросите у слуг. Да хоть у кого.

И тут же поплатилась за эту горячность.

Гриша вернулся к ней взглядом. Уголок его губ зло дернулся.

- Отчего же именно с вами, Катерина Алексеевна?

Глубокий рванный вдох. Еще один.

Правильно. Она так и хотела. Рассказать все с самого начала. Как оно было. Как оклеветала его, как отдалила от дома, от отца. Не скрывать своей вины. Ведь другого пути и нет. Вот она здесь перед всеми. Какая есть. И надо обнажиться в этом деле еще более, как бы не было стыдно. Ибо правда всегда нага как новорожденный младенец и дается с таким же трудом.

Как будто стало легче.

Катя посмотрела на Петра. Еще раз на его разбитое лицо и растерзанную судьбу.

Да. Так надо. Так будет правильно.

Они только лишь потому не знают его.

Из-за нее.

Она заняла его место.

Она выстраивала здесь свою репутацию, дружила с этими людьми, посещала их дома… в то время как его собственная - была так необдуманно и бесповоротно ею разрушена.

Когда она закончила свой рассказ угрозами Степана Максимовича и его неистовым стремлением завладеть усадьбой - по залу пронесся не просто шепот, а нарастающий гул.

Руазье приободрился. Гриша же напротив помрачнел еще более.

Его глаза стали не просто колючими, они метали молнии.

- … он пугал меня своей властью, и… судьбой моей матери. Я думаю он пошел бы на все. Мог убить…

- А кто же тогда убил его? - прогремел вопрос, прервавший Катерину.

Гриша задал его, как и предчувствовал Руазье.

- От чьих рук пострадал мой отец? – произнес он вкрадчиво, но жестко, - может быть, Катерина Алексеевна, вы знаете и это?

- Там был еще кое кто, - ответила она тихо, понимая, как сейчас прозвучит ее ответ.

- Кто? - удивленно приподнял брови Гриша, - вы знаете этого человека?

Катя замялась, - это был не человек.

- Животное? – изумился допрашивающий, и все слушатели вместе с ним.

- Нет… не совсем. Вернее… Я не могу сказать точно. У него было звериное лицо, но он стоял как человек и смотрел как человек.

Гриша хмыкнул, - Уж не утверждаете ли вы, что видели призрака… или может оборотня? - и он бросил многозначительный взгляд в сторону Петра, затем в притихший зал, - Скорее всего из-за пережитого, Катерина Алексеевна, вы все же не в себе и не способны разумно свидетельствовать?

Но шепотки уже ползли по толпе.

- Проклятье. Точно он. Волков это. Их проклятый род.

На глаза Кати навернулись слезы.

Она так хотела все исправить, но в очередной раз погубила его.

Как теперь объяснить, что то был не Петр, если она сама не понимает, кто это был и что это было.

Руазье, вступился за нее.

- Проклятье, проклятье. Вы все эти годы только и твердили о нем. Но я пролью свет на эту тайну. Это очистит имя моего подзащитного от мрака лжи, в котором «Вишневые холмы» пребывали все эти годы. Вы жили в заблуждении, и никто… никто не искал правды. Легко все объяснять проклятием. А тем временем зло ширилось и росло, как дерево, в тени которого так удобно грешить самим.

Кто-то из горожан недовольно вскричал - Ишь, чужак! Приехал учить нас? Остальные недовольно загудели.

Председатель и распорядители принялись призывать собравшихся к порядку.

Но Гриша, как и зрители, чувствуя неприязнь к противнику, ухватился за это, - Ах, господин Руазье, вы ищете правды? Взываете к ней? Более того, даже требуете? Что ж, пусть тогда ваш подзащитный откроет нам ее - отчего он столь выделял Катерину Алексеевну средь остальных? Признайся же, Волков, почему ты препятствовал нашей с ней свадьбе, а?