Вишнёвые холмы

Глава 30 Эпилог

В деле о проклятии наконец была поставлена точка.

Из столицы приехала комиссия - проверять дела Степана Максимовича. Петра держали под арестом, пока все окончательно не выяснилось.

Григорий Пичугин, которого не взяли под стражу сразу в зале суда, был задержан позже, когда хотел бежать из города с деньгами. Золото отняли в счет покрытия государственных хищений. Волковы на него не претендовали.

Агату похоронили в лесу, возле избушки, в яме, недавно выкопанной для сокрытия денег. Она умерла так же тихо и одиноко, как и жила, окончив свой страшный и мучительный путь. Как уже было сказано – судить ее предстояло иным силам.

Обо всех этих грандиозных событиях написали на первых страницах столичных газет и наши горожане, довольные тому, судачили о сей истории еще долгие годы. У некоторых в домах, до сих пор хранятся вырезки об этом громком скандале, прославившем или скорее ославившем наш городок.

Руазье отбыл в столицу, довольный собой и проделанной здесь работой, оставляя Катю и Петра друг другу.

В первый же вечер, после возвращения Волкова, между этими двумя состоялся разговор о дальнейшей судьбе имения и семьи. Где было решено, что их вражда исчерпала себя и тем лучше для дома и малышки Лиззи. Однако о чувствах не было сказано ни слова. Катя не заговорила об этом, Петр тоже, не желая спугнуть девушку и хрупкое перемирие, что установилось между ними.

Впрочем, осень принесла так много забот, что, ссылаясь на хозяйственные хлопоты, лишь бросая украдкой взгляды, они успешно избегали друг друга и столь важного для обоих разговора.

Однажды, обсуждая заготовку продуктов и домашние расходы, Петр все же несдержанно накрыл Катину ладонь своей, не позволяя ей тут же уйти, как обсуждение закончилось.

Она вспыхнула и дернулась.

- Отпусти.

Он перестал держать. Убрал руку, чувствуя, как горечь разливается по венам. Он так сильно ранил эту девушку, что похоже никогда не заслужит ее прощения.

- Если хочешь я уеду, - произнес, холодея от самой этой мысли, - закончу с приведением дел в порядок и… уеду.

- Как тебе будет угодно, - тихо ответила она, не глядя на Петра, и вышла.

В другой раз, они столкнулись в игровой комнате Елизаветы. Петр стоял возле холста и рисовал. Нечто жуткое. С картины смотрело чудовище, столь талантливо изображенное, что Катя ойкнула.

Петр повернулся. Убрал рисунок.

- Испугал тебя? Прости. Это… для Лиззи. Она хотела узнать, как выглядят чернокожие дикари.

- Вы невыносимы, Петр Алексеевич, - Катя строго поджала губы.

- А ты зануда, Китти. И Лиззи уже давно надоели твои чопорные истории и игры.

Она вскинула голову, хотела сказать в ответ что-то колкое, резкое, но передумала. Вместо этого просто произнесла, - Мне кажется, мы с ней отлично веселимся.

Он улыбнулся.

Подошёл ближе, не касаясь, но смотря так, что она почувствовала, как по коже побежали мурашки.

Сердце в груди девушки подпрыгнуло.

Он стал так близко, что она испуганно сделала шаг назад.

Петр опустил глаза. Отстранился. Вышел из комнаты.

Несколько дней спустя он вновь попытался заговорить о своих чувствах, застав ее в кабинете у книжного шкафа. Катя искала что-то пригодное для чтения с сестрой. Он остался стоять в дверях, наблюдая и страшась вновь спугнуть ее. Но когда, найдя нужную книгу, она собралась покинуть кабинет, он все же преградил ей путь.

- Катя, - произнес тихо, словно умоляя остаться. Потянулся к ней, ловя ее взгляд и запах.

- Не надо, - вновь отстранилась она, - Лиззи ждет меня.

Ушла, сбежала от того, что он мог сказать.

Пётр прекрасно это понимал. Вот только не понимал, как изменить это.

Он старался. Узнал, что ей нравится, ее привычки, ее ритуалы.

Она любила читать – и их библиотека значительно пополнилась за последние дни. Как-то она и Лиза вспоминали пирожные, что покупал им Алексей Николаевич, возвращаясь из города – теперь булочная господина Муравьева присылает их в «Вишневые холмы» на регулярной основе. А два подрастающих юнца Гавришиных были сразу же определенны в гимназию на полное содержание, потому что она сожалела об этом несчастном семействе.

Но сейчас, глядя во след удаляющейся Катиной фигурке, он вынужден был вновь глотать готовые сорваться с языка слова. Эх! Петр резко ударил кулаком в стену, не сильно, но достаточно, чтобы звук отдался в груди. Чтобы встряхнуться. Выплеснуть разочарование.

Висевший на стене тондо с пастушками, упал на пол, разбиваясь с тонким жалобным звоном.

Пётр выругался сквозь зубы.

Вернулся в свою комнату, спешно стягивая с шеи платок, дергая узел, будто именно он мешал дышать.

Терпеть ее холодность и терзаться надеждами казалось больше не было никаких сил.

Уехать - вот единственный выход. Не мучить ни себя, ни её.

К середине октября дожди зачастили и хлестали без устали уже много дней. Потоки воды ручейками стекали вниз по холму размывая почву. Деревья, особенно старые и ветвистые, с потяжелевшей, еще не успевшей опасть листвой, наклонились, оголяя корни.

Ветер дул яростно, словно нарочно вырывая их с насиженных мест, ломая веткам суставы, выкручивая их из сопротивляющихся ему стволов.

Высохшие сдались первыми.

Гонимый порывами воздуха и потоками падающей с неба воды бурелом стремился вниз, застревал о еще держащуюся за землю поросль, накапливался там, невообразимыми грудами сучков и грязи и с каждым днем тяжелел от питающей его влаги.

В один день земля двинулась. Раскололась прямо под старой усадьбой и сошла вниз, заваливая тропу под холмами и стремясь в этом жутком рывке добраться до новой усадьбы и поглотить так же и ее.

Этим утром дом проснулся от громких криков Вари и прочих дворовых. Грязная жижа затопила задний двор и хозяйственные постройки и даже местами просочилась в кладовую, кухню и гостиную первого этажа.

Петр выскочил на заднее крыльцо в халате, накинутом поверх обнаженного торса и наспех натянутых брюк. Бледные и растрёпанные дворовые жались к дверям, не решаясь ступить в холодное, липкое болото, что затопило двор вплоть до середины ступеней. Петр, подняв полы халата, вошел в него первым, измеряя глубину и выкрикивая распоряжения хриплым со сна голосом, прерываемым завываниями довольного собой ветра