Вкус ее тени

Пролог. Дитя, которого не было

«Когда государь умирает, десять тысяч теней ищут хозяина» – из записей Серых.

Гу Дзинь узнал о смерти императора по тому, как гонец забыл поклониться. Он прохрипел что-то и, опомнившись, упал на пол, сложив руки в знаке почтения. Весть, которую так торопился сюда донести, затмила даже нормы устава.

Послушник был изможден, лицо иссечено ветками: мчался напрямик через лес. Вода, стекая с одежды, собралась в лужу.

Ночь прорезала молния, и за окном громыхнуло. Ветер качал фонари, а дождь висел над монастырским двором серебристыми нитями, расплетая на лоскуты черное небо.

Гу Дзинь не встал из-за стола, а лишь отложил кисть. Рисунок испортила всего капля туши, сорвавшись, когда без стука вошли.

– Говори.

Гонец всё еще не мог отдышаться, поэтому протянул руки, согнувшись в поклоне.

В его ладонях лежала половина нефритовой бирки.

Настоятель осторожно взял, словно боялся, что на ней яд. Камень расколот, но знак императора ясно читался.

Где-то в глубине монастыря послушник ударил в барабан, призывая монахов к ночной медитации. Звук был привычно спокойным. Мир не знал, что приказано дрогнуть.

– Когда? – спросил Гу Дзинь.

Голос гонца наконец-то прорезался:

– На исходе часа Свиньи, досточтимый.

– Что еще?

– Внутренний дворец закрыт, ворота опечатаны. Принц Чэн собрал Совет. Еще не все дома знают.

Гу Дзинь прикрыл глаза.

Принц Чэн.

Младший брат государя ходил на полшага от трона, но не мог коснуться его без ожога. Подобные люди не ждут милости Неба. Они берут сами всё.

– Печать? – спросил, не открывая глаз, настоятель.

– Не объявлена.

– Наследный указ?

Гонец сглотнул.

– Не показан.

Это хуже всего. Когда в империи нет указа, умирают министры. Когда указ есть, но его не показывают, умирают дома.

Гу Дзинь взял чашу с чаем и сделал глоток. На поверхности плавал листик, похожий на мертвую бабочку.

– Евнух Хоу?

– Жив.

– Живых при дворе считают не по дыханию, – буркнул Гу Дзинь, позволив себе раздражение. – Он приглашен на Совет?

Ветер ударил дождем в ставни, и гонец вздрогнул.

– Да.

– Свободен.

Послушник, пятясь и кланяясь, вышел.

Настоятель встал и подошел к окну. Взгляд устремился туда, где кипарисы отделили невзрачный домик от прочих построек. Свет фонаря на нем выглядел болезненно тусклым.

Там жила женщина, о которой не говорили. Раньше ее рисовали на шелковых веерах, но безумие не щадит красоту. От нее осталась лишь тень, что слушает мир не ушами. Но месяц назад там родилась девочка. Она не знает ни императора, ни его брата, а лишь вкус молока и тепло матери.

Но этого хватит, чтобы принц Чэн не находил себе места. Если евнух купил себе жизнь, убийцы будут здесь завтра до первой молитвы.

Спасти ребенка нетрудно. Трудно оставить на ее месте другого.

Гу Дзинь отошел от окна и взял с крючка плащ. Ночь обещала быть долгой.

Настоятель вышел за стены по подземному ходу, чтобы никто не увидел и направился к мосту на другом конце города.

Ночи в Шуймэне никогда не были тихими, но дождь разогнал людей с улиц. Гу Дзинь спрятал лицо под капюшоном, а остальное скрадывал плащ. Под ним мог быть кто угодно – нищий, пьяница или призрак, оставшийся без подношений. Другие в такую погоду не бродят.

Под аркой моста горели костры. Пламя дрожало на ветру и приседало, будто кланяясь духам. Прячась от дождя, люди прижимались друг к дружке, чтобы стало теплее. Днем здесь сбывали ворованное, а ночью сюда заходили лишь самые смелые.

Нищие видят лучше, чем стражники, и гостя заметили. Но у Гу Дзиня был здесь свой человек.

– Досточтимый! – улыбнулся карлик, смотря снизу вверх. Один глаз у него белый, зубов почти не было, но именно он под мостом старший.

– Мне нужен грудной младенец, Ши Мин, – тихо сказал настоятель, звякнув монетами. Он покупал не ребенка, а время. – Девочку без уродств. Плачу, сколько скажут.

Карлик перестал улыбаться, но уточнять благоразумно не стал. Любопытных находили в реке, и Серым не задавали лишних вопросов.

– Да, досточтимый.

Ши Мин вернулся к своим, и разговоры там стихли. Через какое-то время он привел босоногую нищенку с младенцем в тряпье. Лицо ее было некрасивым, потасканным и бесконечно усталым. Здесь в двадцать выглядят на сорок пять, и возраст определить было трудно.

За спиной у нее жались еще двое детей. Мальчик с раздутым животом держался рукой за подол. Девочка постарше смотрела в землю, чтобы не видеть то, что потом не забыть.

– Покажи ему, – сказал карлик.

Женщина осторожно развернула сверток, и ребенок тонко захныкал. Худая, синие от холода губы. Молока, видимо, не хватало совсем.

Бегло осмотрев девочку, Гу Дзинь протянул увесистый мешочек с монетами. Жизнь здесь недорого стоила, но эта – дороже, чем можно представить.

Нищенка взяла деньги и залилась слезами. Она опустилась на колени и стала качать, прижав младенца к груди.

– Прости, милая… – ее голос сорвался. – Не сердись на маму, слышишь? Если бы… нет…

Она поцеловала ладошку ребенка, потерлась щекой о ее лоб. Слезы текли по лицу, смешиваясь с дождем, будто он рыдал с ней. В этом плаче ни просьбы, ни надежды, а только признание, что с этим ей жить.

Старшая дочь за спиной отвернулась, плечи у нее затряслись. Мальчик тоже заплакал, но прижал руку ко рту.

Мать вынула из-за пазухи красную нитку и стала завязывать ее на запястье младенца. Пальцы дрожали, не слушались, но, наконец, получилось.

– От дурного глаза, – сказала она в пустоту, будто это худшее, что могло быть.

А потом вдруг быстро, жадно, точно боялась, что запретят, стала целовать ребенка в лоб, в щеки, в синие губы, как в запоздалой попытке насытить любовью там, где не хватило еды.

– Достаточно, – пробормотал карлик. – Господин ждет.

Женщина посмотрела так, что он осекся. На миг в ней проступила мать, готовая за свое дитя перегрызть горло любому. Но еще двое дышали у нее за спиной.