Вкус новой жизни.

Пролог.

Пролог

Луиза Деверо считала, что человек, который входит в сыроварню в белой рубашке, заслуживает ровно двух вещей: немедленного изгнания и пожизненного запрета приближаться к молоку ближе чем на двадцать метров.
Её брат придерживался иного мнения.
— Это моя лучшая рубашка, — заявил Жюль, остановившись в дверях с таким достоинством, будто прибыл не в семейную сыроварню, а на приём к министру сельского хозяйства.
Белоснежная ткань уже успела прикоснуться к косяку, на котором после утренней промывки осталась влажная полоса. На левом рукаве расцвело сероватое пятно. Жюль пока его не заметил и продолжал выглядеть мужчиной, твёрдо уверенным, что красота способна победить санитарные требования.
Луиза медленно подняла голову от медного чана.
Пар от нагретого молока окутывал её лицо тонкой влажной вуалью. Несколько выбившихся каштановых прядей прилипли к вискам. На щеке белела полоска молочной пены, фартук был завязан криво, а рукава льняной блузки закатаны выше локтей. Она выглядела не как дочь уважаемого бургундского сыровара, а как женщина, лично вступившая в схватку с шестью сотнями литров молока и намеренная выйти победительницей.
— Лучшая? — переспросила она.
— Да.
— Тогда сними её.
Жюль моргнул.
— Что?
— Рубашку. Сними. Пока она ещё лучшая. Через пять минут станет частью технологического процесса.
— Луиза, здесь люди.
Она окинула взглядом помещение.
В дальнем углу их отец, Анри Деверо, проверял термометр, погружённый в соседний чан. Мать, Мадлен, раскладывала на столе чистые формы. Двое работников переносили корзины с полотном. Старый кот Фромаж спал на перевёрнутом ящике, не испытывая ни малейшего смущения от отсутствия одежды.
— Кто именно тебя волнует? Отец видел тебя голым. Мама тоже. Огюст женат. Пьеру всё равно. Кот давно разочаровался в человеческом теле.
Пьер фыркнул, чуть не выронив связку деревянных форм.
Жюль прищурился.
— Ты сегодня особенно невыносима.
— Сегодня? Как приятно, что остальные дни ты считаешь меня образцом кротости.
Она снова повернулась к чану и медленно провела длинной лирой по поверхности плотного молочного сгустка. Тонкие металлические струны вошли в него почти без сопротивления. Белая масса дрогнула, разошлась ровными пластами, и на разрезах появилась прозрачная, чуть зеленоватая сыворотка.
В сыроварне пахло тёплым молоком, влажным камнем, свежевымытым деревом и чем-то едва уловимо кисловатым — запахом живой закваски, которая уже начала свою тихую работу. Через высокие окна, затянутые мелкой защитной сеткой, пробивалось июньское солнце. Оно ложилось на медные бока чанов золотыми бликами, скользило по белым плиткам пола и превращало пар в светящееся облако.
За стеной гудела холодильная установка. Где-то во дворе хлопнула дверь. Зазвонил колокольчик на шее одной из коз, которых соседний фермер привёз слишком рано и теперь терпеливо ждал, когда Анри закончит утреннюю партию.
Луиза любила этот час.
Не тот момент, когда сыр уже лежал на доске, нарезанный тонкими ломтиками, и гости восторженно рассуждали о сливочных нотах, ореховом послевкусии и тонком аромате луговых трав. Это всё было приятно, особенно если гости не пытались изображать знатоков и не говорили, что сыр «дышит воспоминанием о дожде».
Луиза любила начало.
Тёплое молоко.
Точность температуры.
Закваску, которую нельзя было торопить.
Тишину перед тем, как сгусток станет достаточно плотным.
Первый разрез.
Момент, когда из бесформенной белизны начинало рождаться что-то настоящее.
— Зерно крупновато, — произнёс отец, не глядя в её сторону.
— Оно ещё не готово.
— Я вижу.
— Тогда зачем говоришь?
— Чтобы ты не расслаблялась.
Анри Деверо был высоким, широкоплечим мужчиной с густыми седыми бровями и руками, которые даже в покое выглядели способными поднять половину амбара. Он редко повышал голос. Ему этого не требовалось. Достаточно было медленно повернуть голову, и в помещении начинали вспоминать все правила, даже те, которых никогда не существовало.
Луиза унаследовала от него подбородок, привычку молчать перед особенно меткой репликой и полную неспособность спокойно смотреть, как кто-то делает работу плохо.
От матери ей достались каштановые волосы, мягкая округлость фигуры и любовь к еде, которую Мадлен считала не слабостью, а признаком приличного воспитания.
— Женщина, которая не получает удовольствия от хорошего ужина, либо несчастна, либо врёт, — повторяла она. — Иногда и то и другое.
Мадлен была невысокой, утончённой и удивительно быстрой. Она двигалась по сыроварне в тёмно-синем платье и длинном белом фартуке, словно хозяйка маленького королевства, где вместо короны носили косынку, а государственные перевороты происходили из-за неправильно вымытых форм.
— Жюль, — сказала она, не оборачиваясь. — Луиза права. Сними рубашку.
— Мама!
— Или надень рабочую куртку.
— Почему в этой семье никто не уважает красоту?
Луиза бросила на него взгляд через плечо.
— Потому что мы видели тебя утром.
Жюль открыл рот, но отец наконец поднял голову.
— Рубашка.
Одного слова хватило.
Через минуту Жюль уже стоял в грубой серой куртке, застёгивая пуговицы с лицом человека, вынужденного пожертвовать индивидуальностью ради семейного производства.
Он был на три года старше Луизы, почти одного роста с отцом и достаточно красив, чтобы постоянно этим пользоваться. Тёмные волосы, прямой нос, тёплые карие глаза и та самая улыбка, после которой торговки на рынке добавляли ему в корзину лишнее яблоко, головку чеснока или полкило абрикосов.
Луиза была уверена, что половина его жизненных успехов объяснялась улыбкой, а вторая — тем, что люди слишком поздно замечали, насколько он упрям.
— Я приехал сообщить важную новость, — объявил он, подходя к её чану.
— Ты научился гладить брюки?
— Меня пригласили на ужин.
— Трагедия принимает неожиданный оборот.
— К Колетт.
Луиза остановила лиру.
— К Колетт Бержье?
Жюль самодовольно кивнул.
Она медленно посмотрела на пятно на его рукаве, затем на слишком тщательно уложенные волосы.
— Понятно.
— Что тебе понятно?
— Почему ты решил умереть в белой рубашке.
Пьер снова захихикал.
Жюль повернулся к нему.
— Ты можешь не слушать?
— Не могу, месье Жюль. У меня работа здесь.
— И уши, к сожалению, тоже, — добавила Луиза.
— Колетт пригласила меня не одного, — продолжил брат, делая вид, что не слышит. — Будут её родители, кузены и какая-то подруга из Дижона.
— А-а.
— Что значит это твоё «а-а»?
— Что ужин не романтический. Тебя будут осматривать.
— Кто?
— Все.
— Для чего?
Луиза подняла брови.
— Жюль, ты правда хочешь, чтобы я объяснила взрослому мужчине, зачем семья незамужней женщины приглашает его на ужин?
Он нахмурился.
Мадлен поставила последнюю форму на стол и повернулась.
— Что за ужин?
— Ничего особенного, — слишком быстро ответил Жюль.
— У Бержье, — сообщила Луиза. — В полном составе.
Мать замерла на полушаге.
В её глазах появился тот особый блеск, который в семье Деверо означал приближение долгого разговора, смены скатертей и возможного рождения внуков.
— Когда?
— Сегодня.
— Что ты понесёшь?
— Себя.
Луиза закрыла глаза.
Мадлен издала тихий звук, похожий на вздох женщины, чьи материнские труды были только что оскорблены.
— В гости нельзя идти с пустыми руками.
— У них есть руки.
— Жюль.
— Возьми малую головку с белой коркой, — вмешался отец. — Из партии от третьего мая.
— Папа! — Луиза резко повернулась. — Мы её ещё не выпускали.
— Поэтому и возьмёт.
— Она должна дозреть ещё четыре дня.
— Три.
— Четыре.
Анри посмотрел на дочь.
Луиза посмотрела на отца.
В сыроварне стало тихо.
Даже холодильная установка, казалось, начала гудеть осторожнее.
— Три, — повторил Анри.
— Четыре, — произнесла Луиза.
— Корка сформирована.
— Сердцевина ещё слишком плотная.
— Для семейного ужина подойдёт.
— Для семейного ужина люди тоже надевают приличную одежду, но мы же видели, во что пришёл Жюль.
— Почему опять я? — возмутился брат.
Отец скрестил руки на груди.
— Ты проверяла утром?
— Проверяла.
— Разрезала?
— Нет.
— Значит, не знаешь.
— Я нажала на центр. Он не поддался.
— Твои пальцы не измерительный прибор.
— Зато у них больше опыта, чем у некоторых измерительных приборов.
Мадлен между ними переводила взгляд с мужа на дочь, не вмешиваясь. Она давно поняла, что спор Анри и Луизы можно остановить только пожаром, обрушением крыши или подачей обеда.
Жюль тихо отступил к стене.
— Разрежем одну, — сказал Анри.
Луиза прищурилась.
— Из средней полки?
— Из средней.
— Которая у стены?
— Которая у стены.
— Если она не готова, ты признаешь, что я права.
— Если готова, ты перестанешь спорить.
— До конца дня?
— До обеда.
— Согласна.
Они пожали руки.
Жюль покачал головой.
— Нормальные семьи спорят из-за денег.
— Нормальные семьи не делают сыр, — ответила Луиза.
Подвал встретил их прохладой.
После тёплой сыроварни влажный воздух лёг на кожу холодными пальцами. Каменные ступени уходили вниз под крутым углом. На стенах поблёскивали капли конденсата, а из глубины тянуло древесиной, грибами, солью и той сложной, терпкой сырной насыщенностью, которую невозможно было назвать одним словом.
Луиза шла первой, придерживая юбку одной рукой и неся лампу в другой.
Электричество в старом подвале появилось всего несколько лет назад, но отец всё равно предпочитал керосиновые лампы.
— Свет от них честнее, — говорил он.
Что именно мог скрывать нечестный электрический свет, Луиза так и не выяснила.
Вдоль стен тянулись деревянные стеллажи. На них рядами лежали головки сыров: маленькие, покрытые белоснежной плесенью; крупные, с золотистой мытой коркой; плотные сероватые круги, которые выдерживали месяцами; свежие козьи цилиндры, завёрнутые в бумагу; тёмные головки с травами и золой.
Каждый сыр имел свой запах.
Молодые пахли сливками, влажной травой, тёплым хлебным мякишем.
Выдержанные — ореховой скорлупой, погребом, сушёными грибами, иногда почти животной резкостью, за которой скрывался глубокий, сложный вкус.
Луиза провела пальцами по краю средней полки.
— Вот эта.
Отец кивнул.
Головка была размером с небольшую тарелку. Белая бархатистая корка едва заметно пружинила под пальцами. Луиза взяла сыр обеими руками и осторожно перенесла на каменный стол.
Жюль спустился последним, всё ещё застёгивая рабочую куртку.
— Вы действительно собираетесь испортить целую головку, чтобы решить, кто упрямее?
— Нет, — ответила Луиза. — Кто прав.
— Это одно и то же.
Анри протёр длинный нож чистой тканью.
Луиза следила за его руками.
Лезвие коснулось корки.
Сыр поддался не сразу. Белая оболочка мягко разошлась, затем нож прошёл глубже. Внутри открылась кремовая сердцевина — плотная в самом центре, текучая ближе к краям. На срезе выступила блестящая влага. Аромат стал сильнее: сливки, шампиньоны, чуть-чуть мокрой соломы и свежего лесного ореха.
Анри молча отрезал тонкий кусочек.
Попробовал.
Его лицо не изменилось.
Луиза ненавидела эту способность.
Она отрезала себе ломтик. Сыр сначала сопротивлялся зубам тонкой коркой, потом растаял на языке. Сливочная мягкость раскрылась постепенно, но в самом центре действительно оставалась едва заметная меловая плотность.
Луиза медленно прожевала.
Отец смотрел на неё.
Жюль — на обоих.
— Ну? — не выдержал он.
Луиза проглотила.
— Три с половиной дня.
Анри поднял бровь.
— Три.
— Три с половиной.
— Ты говорила четыре.
— Я проявляю великодушие.
— Ты ошиблась.
— На половину дня.
— Значит, ошиблась.
Она отрезала ещё кусок и положила в рот.
— Я проверяю.
— Второй кусок не изменит зрелость.
— Зато улучшит настроение.
Жюль потянулся к сыру.
Луиза хлопнула его по пальцам.
— Это Колетт.
— В смысле?
— Подарок. Ты ведь не собираешься нести ей сыр со следами собственного обжорства?
— Ты только что съела два куска.
— Я технолог.
— Ты жадная.
— Я сестра. Это выше.
Мадлен, спустившаяся следом с небольшой плетёной корзиной, аккуратно завернула головку в вощёную бумагу, перевязала бечёвкой и добавила веточку тимьяна.
— Вот теперь можно дарить.
— Мама, они будут есть его, а не венчаться с ним.
— Хороший сыр заслуживает уважения.
— А я?
Мадлен поправила ему воротник рабочей куртки.
— Ты тоже. Поэтому перед ужином помоешь голову.
Луиза расхохоталась.
Жюль посмотрел на неё с таким искренним возмущением, что она прислонилась к каменному столу, пытаясь отдышаться. Смех отразился от низкого свода, зазвенел между стеллажами, поднялся к лестнице.
— Продолжай, — мрачно сказал брат. — Когда-нибудь и тебя пригласят на семейный ужин.
— Меня уже приглашали.
— И?
— Я не пошла.
— Почему?
— Потому что мужчина сообщил, что его мать печёт лучший яблочный пирог в департаменте.
— И что?
— Я не люблю отношения, которые начинаются с угроз.
Даже Анри усмехнулся.
Луиза подняла лампу и направилась к лестнице, всё ещё улыбаясь.
В двадцать девять лет она считала свою жизнь вполне удачной.
У неё были родители, которые любили её достаточно, чтобы спорить из-за сыра и кормить без разрешения. Брат, которого хотелось придушить не чаще трёх раз в неделю. Работа, пахнущая молоком, хлебом и влажным камнем. Дом на окраине небольшого бургундского городка, где окна кухни выходили в сад, а по воскресеньям за столом собиралось столько людей, что приходилось приносить складные стулья из кладовой.
Луиза не была тонкой, воздушной или хрупкой.
Она не выглядела так, будто питается утренней росой и одобрением окружающих.
У неё были округлые бёдра, мягкая грудь, крепкие руки и живот, который появлялся после хорошего ужина и не вызывал у неё никаких нравственных терзаний. Она любила сливочное масло, хрустящую корочку багета, густые соусы, запечённые груши, мёд с тимьяном и людей, способных есть с удовольствием, не притворяясь, что салатный лист — полноценная еда.
Она не считала себя красавицей.
Но знала, что у неё выразительные глаза цвета тёмного мёда, живой рот, который редко оставался без улыбки или язвительного замечания, и волосы, способные выглядеть роскошно ровно пятнадцать минут после укладки.
Потом они начинали жить собственной жизнью.
Луизу это устраивало.
Она вообще любила вещи и людей, у которых был характер.
Поэтому, когда в тот же вечер в семейную лавку вошёл высокий незнакомец в дорогом светлом костюме и спросил по-французски с лёгким американским акцентом, можно ли попробовать сыр, который «не пахнет слишком сильно», Луиза решила, что судьба прислала ей развлечение.
За прилавком никого, кроме неё, не было.
Мадлен ушла домой готовить ужин. Анри с Жюлем разгружали молоко во дворе. Солнце клонилось к крышам, окрашивая узкую улицу в густой медовый цвет. На каменном подоконнике стояли горшки с лавандой. Через открытую дверь тянуло тёплой пылью, липовым цветом и свежим хлебом из пекарни напротив.
Незнакомец остановился у витрины.
Он был старше Луизы на несколько лет, возможно, чуть за тридцать. Тёмно-русые волосы аккуратно зачёсаны назад, на скулах лёгкий след усталости, серые глаза внимательные и спокойные. Костюм сидел слишком хорошо для случайного туриста, но галстук был ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстёгнута.
На его правой руке белела тонкая полоска от часов, которые он, вероятно, снял из-за жары.
Луиза положила ладони на прилавок.
— Сыр, который не пахнет слишком сильно?
— Да.
— Вам нужен не сыр.
Он посмотрел на неё.
— А что?
— Масло.
Уголок его рта дрогнул.
— Масло тоже пахнет.
— Тогда вода.
— Вы всегда так разговариваете с покупателями?
— Только с теми, кто приходит в сырную лавку и просит сыр без запаха.
Незнакомец опустил взгляд на витрину.
На деревянных досках лежали небольшие головки, треугольные куски выдержанного сыра, козьи цилиндры, мягкие диски в бумаге, баночки с сырным кремом и маленькие таблички, написанные рукой Мадлен.
— Я не сказал «без запаха», — заметил он. — Я сказал «не слишком сильно».
— Это слова человека, которого однажды напугал камамбер.
Он рассмеялся.
Не громко, но искренне.
Луиза решила, что смех у него хороший. Тёплый. Без привычки смотреть, кто заметил.
— Меня зовут Итан, — сказал он.
— Это должно помочь сыру пахнуть слабее?
— Возможно, если вы назовёте своё имя.
— Луиза.
— Луиза, я готов довериться вам.
— Опасное решение. Вы меня знаете тридцать секунд.
— Уже сорок.
— Тогда почти член семьи.
Она открыла витрину и достала небольшую головку с тонкой белой коркой.
— Начнём с мягкого. Коровье молоко, десять дней выдержки. Запах сливочный, немного грибной. Ничего, что заставит вас покинуть Францию раньше срока.
— Я не собираюсь покидать Францию раньше срока.
— Все так говорят до первого настоящего сыра.
Она отрезала тонкий треугольник и положила на маленькую фарфоровую тарелку.
Итан взял кусочек пальцами.
— Просто так?
Луиза прищурилась.
— Вы ожидали инструкцию?
— Нет. Возможно, хлеб.
— Хлеб отвлечёт.
— От чего?
— От того, что вы едите.
Он попробовал.
Луиза следила за его лицом.
Сначала осторожность.
Потом удивление.
Затем медленное, почти задумчивое удовольствие.
— Хорошо, — признал он.
— Это не отзыв.
— Очень хорошо.
— Уже лучше.
— Сливочный.
— Очевидно.
— С чем-то ореховым.
Луиза чуть подняла брови.
— Продолжайте.
— И… грибами?
— Шампиньонная корка. Вы обучаемы.
— Звучит так, будто я прохожу испытание.
— Вы его проходите.
— А если не сдам?
— Продам вам масло.
Он снова улыбнулся.
За дверью послышался голос Жюля, затем грохот ящика и крепкое французское ругательство отца.
Итан повернул голову.
— Семейный бизнес?
— Семейная война с периодами перемирия.
— Вы делаете сыр сами?
— Нет. По ночам он появляется в подвале благодаря чуду и бюрократии.
Он посмотрел на её руки.
На коротко остриженные ногти, тонкий белый след соли у большого пальца, небольшую царапину на запястье.
— Сами, — заключил он.
— Иногда помогает чудо.
— А бюрократия?
— Только мешает.
Луиза достала второй сыр.
На этот раз полутвёрдый, с золотистой коркой и плотной светлой мякотью.
— Теперь сложнее.
— Я готов.
— Все так говорят.
Она нарезала кусочек тоньше предыдущего и подала с половинкой грецкого ореха.
— Сначала сыр. Потом орех.
— Почему?
— Чтобы почувствовать разницу.
— А если я съем одновременно?
— Я вас выгоню.
— Вы очень строги.
— Я профессионал.
Он подчинился.
Сыр был плотнее, чуть солонее, с мягким вкусом сливок и лёгкой сладостью. Орех добавил сухую терпкость и усилил едва заметное послевкусие топлёного молока.
Итан прикрыл глаза на секунду.
— Вот этот мне нравится больше.
— Потому что он честнее.
— Сыр бывает нечестным?
— Конечно. Некоторые сначала кажутся мягкими, а потом кусают. Некоторые пахнут ужасно, но оказываются прекрасными. Некоторые красиво выглядят и ничего не дают. Как люди.
Он посмотрел на неё дольше, чем требовал разговор о сыре.
— А вы какой сыр?
Луиза медленно положила нож.
— Дорогой.
Он рассмеялся снова.
И в этот момент в лавку вошёл Жюль.
На нём была та самая белая рубашка, уже без серого пятна, но с плохо проглаженным воротником. Волосы были влажными после мытья. В руках он держал корзину для Колетт.
Он остановился, увидел Итана, затем перевёл взгляд на сестру.
— Я помешал?
— Да, — ответила Луиза.
— Нет, — одновременно сказал Итан.
Жюль широко улыбнулся.
— Я Жюль. Брат.
— Итан.
Они пожали руки.
— Американец? — спросил Жюль.
— Да.
— Турист?
— Пока да.
— А потом?
Итан посмотрел на Луизу.
— Посмотрим.
Луиза почувствовала, как брат медленно поворачивает к ней голову.
Она не дала ему заговорить.
— Тебя ждёт Колетт.
— Уже ухожу.
— Тогда почему стоишь?
— Наслаждаюсь моментом.
— Каким?
— Редким.
— Жюль.
— Я молчу.
Он не молчал даже лицом.
Луиза взяла с прилавка полотенце и бросила в него.
Брат поймал, поклонился Итану и вышел, напевая что-то о прекрасном вечере.
— Простите, — сказала Луиза. — В детстве он падал с лестницы.
— Часто?
— Недостаточно.
Итан задержался в лавке почти до закрытия.
Он попробовал ещё три сыра, банку лукового конфитюра, кусочек запечённой груши и хлеб с тёмной корочкой. Купил больше, чем мог съесть один человек, и признался, что остановился в маленькой гостинице у площади.
Он приехал во Францию по работе, связанной с международной логистикой и инвестициями. Луиза не особенно вслушивалась в подробности. Слова «рынки», «контракты» и «переговоры» звучали серьёзно, но рядом с сыром проигрывали по всем параметрам.
Когда она закрывала ставни, Итан стоял на улице, держа бумажный пакет и корзину.
— Вы завтра здесь? — спросил он.
— Возможно.
— Это секрет?
— Расписание женщины должно оставаться загадкой.
— Тогда я рискну прийти.
— Рискуйте. Только не просите сыр без запаха.
Он приложил ладонь к груди.
— Я изменился.
— За один вечер?
— Франция влияет быстро.
Луиза улыбнулась.
Он ушёл вниз по улице, высокий, светлый на фоне тёплого камня домов.
Она смотрела ему вслед ровно до того момента, когда из-за угла появилась голова Жюля.
— Он красивый.
Луиза вздрогнула.
— Ты откуда взялся?
— Вернулся за сыром.
— Ты уже забрал сыр.
— За советом.
— Каким?
— Колетт надела зелёное платье. Мне сказать, что оно подчёркивает глаза?
— Скажи, что она прекрасна. Платье не упоминай.
— Почему?
— Потому что платье она может сменить. А мнение о себе запомнит.
Жюль задумался.
— Неплохо.
— Я знаю.
Он уже повернулся к выходу, но остановился.
— Луиза.
— Что?
— Американец тебе понравился?
Она взялась за засов.
— Он купил пять сыров.
— Это не ответ.
— Для нашей семьи вполне ответ.
Жюль ухмыльнулся и исчез.
Луиза закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и посмотрела на пустую лавку.
В воздухе ещё оставался запах тёплого хлеба, воска, сыра и мужского одеколона — лёгкого, свежего, с горькой цитрусовой нотой.
Она фыркнула на себя, погасила свет и пошла домой.
Тогда Луиза ещё не знала, что через несколько месяцев будет стоять в аэропорту с одним чемоданом, прижимая к груди букет, который Итан купит слишком рано и будет вынужден нести через весь терминал.
Не знала, что согласится уехать с ним в Америку.
Не знала, что женщина с идеальной осанкой, холодными глазами и улыбкой, от которой хотелось проверить, не украли ли у тебя что-нибудь, встретит её словами:
— Вы гораздо… основательнее, чем на фотографиях.
Не знала, что однажды начнёт есть салат без заправки, потому что за столом станет слишком тихо после замечаний о её фигуре.
Что перестанет спорить.
Перестанет смеяться громко.
Перестанет входить в комнату так, будто имеет право занимать в ней место.
Тогда она знала только вкус тёплого вечера, запах лаванды у окна и то, что завтра высокий американец снова придёт за сыром.
И потому, закрывая калитку родительского дома, Луиза Деверо шла к светлым окнам кухни, откуда доносились голоса семьи, звон посуды и запах запечённого картофеля с чесноком, совершенно уверенная, что жизнь умеет быть только щедрой.