«вкус последнего лепестка»

Пролог

В тот год сакура цвела особенно долго. Или мне только так показалось? Я уже плохо помню детали. Но одно помню точно: впервые я увидела их на девятый день цветения.

К тому дню сакура уже не просто цвела — она горела. Лепестки стали такими плотными, что казались не нежными лепестками, а вырезанными из розовой бумаги кусочками, что висели на ветках тяжелыми гроздьями, как перезрелые фрукты, и каждое дуновение ветра заставляло их вздрагивать, но не падать. Они держались. Упрямо. Словно знали, что как только они упадут, дерево останется пустым.

Тогда и цвет был не просто розовым, а разноцветным. Утром, в холодном свете, лепестки отливали бледно-лиловым, почти прозрачным, как разбавленное водой варенье. К полудню, когда солнце поднималось выше, они наливались теплым, персиковым оттенком — такими бывают щёки у девушки, которая смутилась. А на закате сакура вспыхивала настоящим пожаром: малиновым, карминным, с золотыми прожилками на каждом лепестке. Деревья стояли как факелы, и казалось, вот-вот займётся воздух.

Но самым странным был звук. Обычно падение лепестков — это безмолвие. Но в тот год я слышала, как они отрываются. Тончайший, едва уловимый щелчок — будто кто-то щёлкает пальцами в перчатках. Потом секунда тишины, и шорох — но не сухой, а влажный, будто лепестки были насквозь пропитаны утренней росой. Они падали не хаотично, а волнами: сначала несколько штук с верхних веток, потом затишье, и вдруг целый ливень с боковых. Как будто дерево дышало.

Помню, как к девятому дню под ногами уже лежал ковёр толщиной в палец. Лепестки не высыхали и не темнели — они оставались свежими, упругими, и когда я наступала, они не хрустели, а издавали мягкий, почти живой звук, похожий на вздох. В воздухе стоял запах — не сладкий, как обычно, а горьковатый, с ноткой миндаля и чего-то металлического. Будто сама весна истекала кровью.

Я стояла за стволом старой сакуры, и лепестки падали на мои плечи, на волосы, на ресницы. Они были холодными. Я помню это отчётливо — холод, как от только что выпавшего снега, хотя на улице было тепло. Один лепесток упал мне на губы, и я почувствовала вкус — терпкий, чуть сладковатый, с горчинкой. Вкус того, что вот-вот закончится.

Я забрела в тот парк случайно. Сбилась с пути, возвращаясь с работы, навигатор на телефоне разрядился ещё час назад, и я просто шла наугад — через какие-то кусты, мимо старых фонарных столбов с облупившейся краской, мимо скамеек, которые помнили ещё мою бабушку. Я не знала, что здесь есть река. И уж тем более не знала, что на ней стоит мост. Я вышла к нему внезапно — кусты расступились, и я замерла.

Сначала я увидела сакуру. Она стояла над мостом, как огромный розовый водопад, застывший в воздухе. Лепестки падали не спеша — каждый отдельно, словно выбирая место, куда упасть. Я сделала шаг вперёд, обошла дерево и уже хотела выйти на мост, как вдруг заметила его.

Он сидел на перилах. Один. На нём были простые синие джинсы, белая футболка, а поверх — расстёгнутая рубашка с принтом: мелкие розовые цветы сакуры по светлой ткани. Волосы — длинные, тёмные, до лопаток — шевелились на ветру, и несколько лепестков застряли в прядях. Он не смотрел на меня. Он смотрел на реку, и лицо его было спокойным, почти отрешённым. Но от него исходил холод — я почувствовала его даже с расстояния в несколько шагов.

Я должна была испугаться. Наверное, любой нормальный человек развернулся бы и ушёл. Но я не ушла. Потому что в груди вдруг что-то кольнуло — странное, острое чувство, будто я уже знаю этого парня. Будто он ждал меня. Будто я пришла сюда не случайно.

Я сделала шаг. Ещё один.

— Извините, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло — я не разговаривала ни с кем с обеда. — Вы не подскажете, как выйти на улицу Сакураги?

Он повернул голову. Посмотрел на меня. Глаза у него оказались необычными — золотистыми, как старая бронза или осенние листья. Он улыбнулся — грустно, тепло, будто узнал меня.

— Ты заблудилась? — спросил он тихо. Голос звучал как шорох лепестков.

Я кивнула. И почему-то добавила:

— И очень устала.

Он спустился с перил — бесшумно, мягко, как падающий лепесток. Его длинные волосы качнулись, и один застрявший лепесток упал на рубашку с сакурой. Он подошёл ближе. И тут я заметила странность: сквозь его левую руку просвечивали ветки сакуры. Я зажмурилась, потом открыла глаза снова. Нет, не показалось.

— Иди прямо по этой тропе, — он показал рукой влево, и его пальцы были почти прозрачными на закатном солнце. — Через триста метров будет выход. Там указатель.

Я должна была поблагодарить и уйти. Но вместо этого я спросила:

— А ты? Ты тоже потерялся?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Улыбка стала ещё грустнее. Ветер откинул его волосы назад, и они рассыпались по плечам, как тёмный шёлк.

— Я жду, — сказал он. — Уже почти сто лет. Но никто не приходит.

Я не поняла, что он имел в виду. Подумала — шутит. Но в тот момент ветер усилился, лепестки сакуры ударили в лицо, и я зажмурилась. А когда открыла глаза — его уже не было. Только один лепесток лежал на перилах, там, где он только что стоял.

Я взяла его. Он был холодным. Но я почему-то сжала его в кулаке и пошла по указанной тропе. Не оглядываясь.

На следующее утро я снова пошла на мост. Не могла объяснить себе зачем. Просто ноги несли сами. И он был там — сидел на перилах, длинные волосы развивались на ветру, рубашка с сакурой хлопала по джинсам. Он увидел меня, и его лицо озарилось такой искренней, детской радостью, что у меня защемило сердце. Будто он не видел меня сто лет, а не одни сутки.

— Ты пришла, — сказал он, и голос его дрожал от счастья.

— Я пришла, — ответила я. — И принесла с собой бэнто.

Он рассмеялся — первый раз за всё время. Смех у него был тихий, но тёплый, как весенний ветер. Он спрыгнул с перил, подошёл ко мне и, не касаясь (потому что знал, что его пальцы пройдут сквозь), сделал вид, что заглядывает в коробку.