Вкус предательства. Горький Алый.

Глава вторая. Оглушительный финал

1.

Опера сияла огнями и утопала в цветах. Публика на премьеру «Триумфа Анунциаты» ожидалась самая изысканная. Кайцар и кайцарин должны были вот-вот прибыть, и репортеры столичных газет пританцовывали от нетерпения за жандармским оцеплением. На черных парадных пикельхельмах*скалил пасть серебряный лев храброй Береции, держащий в лапах (и как бы защищающий) золотую розу Бахара. Бойко шла торговля вразнос – пока стоишь и глазеешь, вестимо, проголодаешься. Среди зевак можно было заметить даже проповедников Церкви Искры Божьей в шафрановых одеждах, которые раздавали благословения, призывали отказаться от греховной силы элементалей и переходить на чистую и святую Искру. Агенты Тайной полиции, переодетые в городское, умело смешавшись с зеваками, высматривали неблагонадежных, подозрительных, да и просто пьяных личностей, умело оттирая таких в сторонку и прощупывая на предмет ношения всякого запрещенного: взрывчатки, оружия, агитационных листовок с призывом свергнуть кайцара, жалкую марионетку императора-захватчика.

Экипажи подъезжали один за другим, слуги в высоких тюрбанах распахивали лакированные дверцы, помогали дамам расправить длинные шлейфы. Остановилась у лестницы коляска, битком набитая воспитанницами приюта. Девочки в одинаковых белых платьях, взявшись за руки, просеменили за госпожой Ольгой, не удостоившись заинтересованных взглядов собравшихся – было на что посмотреть и без бедных сироток.

- Немного чересчур, - обронила Ирина фон Говальц, прибывшая в Оперу в сопровождении сына и кузена.

Супруг от посещения «Триумфа Анунциаты» предсказуемо уклонился, сославшись на государственные дела.

– Сегодня все будет немного чересчур, – подавая ей руку, улыбнулся Максимилиан фон Волошофф. – Кроме вас. Вы, дорогая кузина, само совершенство.

- Это правда, матушка, вы чудесно выглядите, - галантно подтвердил Юрий, старательно постигающий науку быть взрослым.

Зеркало в фойе сказало ей то же самое. Ирина бросила быстрый взгляд, придирчиво оглядела свое отражение, но все было безупречно. Платье, прическа, украшения. И, да, на нее смотрели. Супруга начальника Тайной полиции не может не привлекать всеобщее внимание, тем более, так редко появляющаяся в свете, но графиня знала, что причина сегодняшнего к ней интереса несколько в игом – в имени Юрия фон Говальца, напечатанном на первой странице «Реция Беобахтер».

Ирина пыталась себя убедить себя в том, что все идет прекрасно – Аннелиза под крылом у Ольги, в приюте. Кайцарин приняла графиню тепло, как, впрочем, и всегда. Юрий доволен – он хотел поступить в Корпус, он хочет учиться в Корпусе, и разве она не должна порадоваться за сына? Должна, и будет радоваться, и ей все равно, о чем будут шептаться у нее за спиной.

- У вас воинственный вид, кузина, мне даже страшно. Вы так вздергиваете подбородок, как будто собираетесь идти на штурм Оперы. Как раньше поговаривали в Реции? Ягодка ала, да на вкус горька? Это, определенно, про вас.

Ирина невольно рассмеялась.

- А еще говорят: что ягодка ала, что ягодка бела, да не для тебя зрела.

Максимилиан тяжело вздохнул и прижал руки к сердцу.

- Какая жестокость…

Не успели они устроиться в ложе, как оркестр заиграл гимн Береции, а потом и Бахара. Пришлось встать, приветствуя кайцара, кайцарин и кронпринцессу. Юрий с понятным любопытством повернулся в сторону императорской ложи и разочарованно вздохнул. Макс и Ирина переглянулись, стараясь сдержать улыбки. Увы, кайцар не поражал воображение. Он был толст, чрезвычайно усат, и, кроме внушительного роста и великолепных усов, ничего в нем не было величественного. Дело немного спасала его любовь к военной форме, что ни говори, а в военной форме все выглядят пристойнее. Кронпринцесса, его дочь от первого брака, была юна, темноволоса и застенчива. Несколько лет назад она переболела недугом, унесшим жизнь ее матери и оставившем отметины на ее лице, и теперь неохотно появлялась на публике. Добиться от нее улыбки мало кому удавалось, да никто особо и не старался – разумеется, женщина не будет править берецийским анклавом. Удел кронпринцессы выйти замуж, по политическим, разумеется, соображениям, и хватит с нее. Кайцарин – вот на кого были устремлены все взоры. Еще бы, такое волнующее зрелище! Супруга будет смотреть на то, как любовница мужа красуется на сцене, любовница мужа будет смотреть на супругу, сидящую рядом с кайцаром. Куда там Анунциате Теонской с ее страданиями, вот где трагедия! Но, к разочарованию сплетников, кайцарин Александра была спокойна и невозмутима, и драгоценности из ее приданого, вывезенные царем Михаилом (тогда еще Великим князем) из объятой революционным огнем Реции, точно были великолепнее тех, в которых, как говорили, будет щеголять сегодня Лала Кавали. Сопровождали кайцара и кайцарин министры, сам придворный Механист Франц фон Эвлинг, и несколько избранных гостей, расположившихся в боковых ложах. Ирина, оглядев их все, с любопытством остановила взгляд на молодом человеке, чье лицо ей было незнакомо.

- Кто это, кузен? В белых одеждах и с алмазом на тюрбане.

- О, - усмехнулся Максимилиан, знающий все про всех. – Это старший сын наваба Сумари, пригашенный ко двору в качестве величайшей любезности.

- Любезности?

- Любезности. Чтобы приобщить его к цивилизации, так сказать. Сами видите, разве культурный человек будет носить на себе такие алмазы? Наши дамы умрут от зависти. Но этот дикарь усердно учится и при дворе кайцара стал совсем своим. Говорит, что когда придет его черед править Сумари, он откроет ее для торговли с Берецией. Прелестно, не правда ли?

- Действительно…

Гимн закончился, оркестр смолк, кайцар сел и все смогли сесть. Лишь флейта в оркестровой яме принялась выводить нечто невыразимо-трогательное, и в главной ложе появилась воспитанница приюта с букетом из красных роз и белых гортензий. Присев, она преподнесла цветы Александре, и кайцарин милостиво их приняла.

Удивленный Юрий повернулся к матери.

- Матушка, посмотрите только, это же наша Аннелиза!