Вкус предательства. Горький Алый.

Глава четвертая. На крыльях веры

1.

Щурясь на яркий свет, Лала Кавали сделала осторожный шаг, а потом еще один, и вздрогнула, когда двери Бестиария захлопнулись за ее спиной. Глухо. Злобно. Как пасть зверя, упустившего добычу. Лале все еще не верилось, что ее вот так просто отпустили. Не верилось, что бесконечные часы допросов позади. Чего только она не натерпелась, ей не давали спать, есть, пить, и постоянно спрашивали об одном и том же: кто такой Северин? Ты знала о готовящемся покушении на кайцара? Сколько тебе заплатили?

Нет, она не знала, она ни в чем не виновата – Лала твердила это снова и снова. Раз за разом повторяла одно и то же. Раз сто, наверное, рассказала о том, как Северин встретил ее после спектакля, как подарил ей цветы, как они полюбили друг друга и собирались уехать, сбежать, пожениться. До слез обидно было выворачивать душу перед Рудольфом фон Говальцом и его помощничками, все равно, что голой перед ними стоять… Да что голой, это Лала как-нибудь пережила. Но у нее, может, в жизни ничего важнее не было, чем их с Северином свидания, ничего дороже… А теперь, чтобы себя оправдать, она чуть не во всех подробностях должна была рассказывать, что да как у них было, и попробуй, промолчи. Она, конечно, попробовала гордо молчать, вообразив себя Анунциатой Теонской, но быстренько одумалась после того, как ее приложили Искрой.

- Но зачем же вам было сбегать, – удивленно осведомился у нее Рудольф фон Говальц. – Вы же могли просто уволиться из Оперы после окончания срока контракта… или разорвать контракт, заплатив неустойку, если вам было так невтерпеж. Устроить все свои дела, заказать свадебное платье, и, под звон колоколов, устроить свое счастье. Еще и газетчиков пригласить, ради приятной ажиотации.

Лала растеряно заморгала, обдумывая эти слова, не лишенные, следует признать, здравого смысла. Почему-то она об этом не подумала. Хотя, понятно, почему. Потому что! Потому что иначе было нельзя, потому что такое только раз в жизни и случается! Да и то не со всеми – была уверена Лала, втайне наслаждаясь чувством собственной избранности.

- Или, – продолжил граф, благосклонно глядя на то, как адъютант наливает ему кофе и пододвигает раскрытый портсигар, – вы опасались, что кайцар, паки зверь алкающий, кинется за вами следом и попытается вернуть в свои объятия? Лишить, так сказать, надежды на простое женское счастье?

Лала покачала головой. Нет, об этом она тоже не думала. Она вообще ни о чем не думала, пока Северин был рядом, и впервые этому ужаснулась: да как же так? Рудольф фон Говальц был прав. Трижды, четырежды прав, гад и мерзавец, гнить ему за это в вечной Тьме. Она же могла сделать все так, как он и сказал – чинно и пристойно: расторгнуть контракт с Оперой, сыграть на жалости кайцара. Вильгельм сентиментален, авось, и отпустил бы ее с благословением. Так как же такое случилось? Некстати вспомнилось и то, что еще до кайцара Лала, выбирая себе покровителя, нацелилась на начальника Тайной полиции. Лала рассуждала так: он целый граф, богат, весьма влиятелен и даже не урод (что приятно). Женушка его, кстати, была одного поля ягодка с кайцарин Александрой. Холодная, надменная кукла у которой в голове только прежние времена – прежняя Реция, и то, как бы все вернуть. Как будто есть, что возвращать… На одном званом ужине – приличных дам на такие не приглашают – она изобразила головокружение от духоты и почти потеряла сознание на груди графа, а затем попыталась его поцеловать, ну и все остальное тоже попыталась. Это было фиаско – и весьма унизительное, надо сказать, фиаско. Он не соблазнился. Ни на секунду. А Лала, вообще-то, считала себя неотразимой!

- Я… все это случилось так внезапно, – промямлила она, зябко поджимая пальцы босых ног. Сколько она стоит тут, на холодном полу, два часа, три? В каменном мешке без окон, который граф использует для бесед, не поймешь, сколько времени прошло и что сейчас за стенами тюрьмы, день или ночь. Граф, конечно, устроился с удобствами – к его услугам и письменный стол, и кресло, и кофе, который тут же готовил на маленькой жаровне адъютант. Кофе, кстати, пах одуряюще – Лала, кажется, полжизни бы сейчас отдала за большую кружку кофе с сахаром и сливками.

- Вы просто никогда не любили, граф!

Прозвучало глупо, просто тошнотворно-глупо, Лала и сама это сразу же поняла. Как будто реплика из второсортной пьесы, но то, что хорошо звучало на сцене Оперы, в допросной Тайной полиции звучало до невозможности нелепо. Вот и граф едва заметно поморщился, покачал головой с легким осуждением. Дескать, ну что же вы так, милочка.

- Ладно. Я не знаю? Понятно вам? Довольны? Я не знаю! Северин сказал, что увезет меня, и мы поженимся, и я тут же согласилась!

- Побоялись, что он передумает? – участливо спросил фон Говальц, издевается, мерзавец. – Ну да, счастье надо хватать, пока горячо, вернее, пока оно не одумалось… Вульф, распорядись подать госпоже Кавали кофе. Со сливками и сахаром, как она любит. Если на кухне управления есть булочки или пирог, то тоже несите сюда. Сожалею, дражайшая моя, ваших любимых сладких блинчиков предложить не могу... Признаться, не ожидал, что вы столь доверчивы. Представьте, никто вас не ждал, чтобы умчать замуж, моя дорогая, вас цинично использовали. Некто воспользовался чужим мундиром и, возможно, чужим именем, чтобы убить кайцара. После чего в вас сразу отпала нужда. Скорее всего, этот ваш Северин, кем бы он ни был, рассчитывал, что вас убьет при взрыве, вместе с Его высочеством. Но вы не отвлекайтесь, пейте свой кофе. Пейте и думайте. Поставьте для госпожи Кавали табурет.

Табурет был поставлен. Лала торопливо села, прижала ладони к казенной кружке. Нет, нет. Неправда. Граф ошибается. Наверняка у всего есть какое-то объяснение. Понятно, Рудольф фон Говальц считает Северина виновным в покушении на кайцара, переубедить его невозможно, не стоит и пытаться, так может быть, вместо этого подыграть ему? Хуже-то не будет, куда уж хуже.

- О чем я должна думать? – тоном послушной девочки спросила она.