Вкус предательства. Горький Алый.

Глава седьмая. Непростительная ошибка

1.

Представление кайцару посланников Новой Реции было назначено на утро, а уже вечером тог же дня был устроен прием в их честь, чтобы все любопытствующие могли полюбоваться на «рецийских дикарей». Об этом Лале поведал ее прежний любовник, Берг-Берген, который зачастил выгуливать в парке свою мерзкую собачонку. Правда, уже без своей мерзкой жены.

- Это твой шанс, – заявил он, потирая руки. – Кайцарин зла на мужа. Ужасно зла. Говорят, имела место бурная сцена, Александра Михайловна требовала отказать полам в приеме, но толстяк Вильгельм против воли императора не пойдет – это только на словах он храбрый… Тем более теперь. Живых Механистов нашли, говорят, не больше дюжины, остальные сгорели или утонули. Прием отложили под предлогом траура, но не отменили, разумеется, и уже все готово.

Собеседник Лалы воровато оглянулся по сторонам. На новости о Механистах была наложена суровая цензура, даже говорить об этом было опасно. Но поговорить, видимо, очень хотелось.

- Я слышал, в Корпус объявят новый набор, будут брать всех, у кого есть даже самая слабая Искра.

- Во Тьму их всех, – отмахнулась Лала. – Что с кайцаром и кайцарин?

Берг-Берген злорадно хихикнул.

- Недолго длилась семейная идиллия, да? Кайцар снова не ночует в покоях рецийки. Но нам это на руку. Приглашение на прием я тебе достал. Лучшего времени, чтобы вновь появиться перед кайцаром, не будет!

Лала тоже так считала – лучшего времени не будет. Надо блеснуть в числе приглашенных, надо, чтобы кайцар ее снова увидел, восхитился ею и, понятное дело, захотел.

- Мне нужно платье. Самое лучшее, – заявила она, морщась от мерзкого коричневого цвета своей юбки.

В жизни больше не наденет коричневое.

Но у этого наряда, как оказалось, есть некоторые преимущества. Например, никто не смотрел на Лалу, пока она ходила в этом убожестве. Вернее, смотрели, но будто сквозь нее. Быть невидимкой неприятно для той, которая привыкла к рукоплещущим залам, но полезно, ничего не скажешь. Сколько разговоров она услышала на рынке и в трактире, где остановилась! Лала, подумав как следует, не стала торопиться съезжать из своей крошечной комнатки над кухней. Отчасти потому, что все ждала возвращения своего нового знакомца, Антонина. Он не обещал, но она все равно ждала. Отчасти потому, что ей следовало хорошо подумать. Обо всем. Обо всем, что с ней случилось. Очевидно, она в чем-то серьезно просчиталась, и что уж там, было ясно, в чем – имя ее ошибки Северин. Нет, виноватой перед толстяком Вильгельмом она себя не чувствовала – изменила и изменила, подумаешь беда какая. Просто не надо было устраивать это представление с побегом. Тешила бы свое самолюбие и прочие чувствительные места с молодым любовником, пока не надоест… Что на нее вообще нашло? Годы не те, милочка, пора и успокоиться. Больше она такой ошибки не допустит. Вцепится в кайцара намертво, и даже если мимо нее сто северинов пройдет, она на них даже не посмотрит.

- Будет тебе платье, – пообещал Берг-Берген. – Самое лучшее. Но, когда вернешь расположение Вильгельма, сделаешь кое-что и для меня.

- Что именно?

Лала предпочитала заранее знать о своих долгах – а то по некоторым счетам можно и не расплатиться.

- Место министра внутренних дел. Он засиделся в своем кресле.

- Будет тебе его место, – кивнула Лала

Это она раньше была дурочкой и в политику не лезла. Но теперь она всем все припомнит – и рецийскй суке Александре, и графу фон Говальцу, и всем, всем! Теперь она теперь не удовольствуется тепленьким местом любовницы кайцара, нет. Она будет официальной фавориткой и Александре придется видеть ее во дворце каждый день, каждый божий день, пока эта дрянь не захлебнётся от злости.

Платье для приема действительно было лучшим, безумно дорогим, сшитым по последней моде Метрополии. Золотистый шелк, так похожий по оттенку на цвет ее кожи, облегал бедра, обтягивал живот и грудь, так что Лала казалась голой, не нарушая при этом приличий. Низкий вырез был расшит золотом, как и подол, как и шелковые туфельки. Бывший любовник, расщедрившись, взял для нее напрокат украшения, так что Лала, вдевая в уши серьги, чувствовала, что ее звезда снова восходит. На нее смотрели. Кто-то уже предусмотрительно здоровался, и таких Лала запоминала. Кто-то демонстративно отворачивался – и таких Лала запоминала в первую очередь. Но ей все равно потребовалось выпить залпом два бокала игристого вина, чтобы войти в зал с высоко поднятой головой. Два бокала – и напоминание себе, что она все равно остаётся несравненной Лалой Кавали, и это куда важнее, чем титул любовницы кайцара. Голос вернется, и все остальное к ней тоже вернется. Она себе все вернет. Может быть, нынче же ночью.

Кайцар и кайцарин еще не прибыли. Послы тоже, так что приглашенные скучали и сплетничали. Лала бродила по залу, высматривая знакомые лица. Вот вошел Рудольф фон Говальц с женой, бледной блондинкой. Лала придирчиво оглядела серебристо-серое с черной отделкой платье графини, ревниво скривилась, но утешилась тем, что светловолосым женщинам не идет серое. Начальник Тайной полиции оббежал взглядом зал, задержался на фигуре Лалы, облитой шелком и светом – та, злорадствуя, даже дыхание затаила. Смотри-смотри! Синяки, что ей наставили в Бестиарии, уже почти сошли, а те, что не сошли, она умело припудрила. Так что она сегодня была хороша, очень хороша, и ей хотелось увидеть подтверждение этого во взгляде фон Говальца. Но нет, у этого, похоже, в штанах лед, что не удивительно, с такой-то женой. Ну ничего, вот кто у нее первый в списке – ей бы только выпросить у толстяка Вильгельма прощение и у фон Говальца начнутся веселые денечки. Следующей в распахнутые двери вошла дама в сопровождении трех юных спутниц в одинаковых белых платьях, совсем молоденьких, лет пятнадцати-шестнадцати. Церемониймейстер объявил ее как баронессу фон Кёрнинг и «воспитанниц личного Ее высочества кайцарин Александры приюта для сирот». Лала тут же отвернулась, демонстрируя, как ей неинтересно. Кайцарин все играет в добренькую. Мужа бы так обхаживала, как бедных сироток!