Вкус предательства. Горький Алый.

Глава восьмая. Старые тайны

1.

Из дворца кайцара граф и графиня фон Говальц возвращались в молчании. Тишину нарушал только начавшийся дождь, барабанивший по крыше экипажа. Ирина была погружена в свои мысли, а супруг и не пытался завести разговор. Впрочем, молчания в их браке всегда было больше, чем слов, так что ничего необычного в этой тишине, далекой от умиротворения, не было. Такая тишина, как думал граф, должно быть, царила в зимних лесах Реции, где только холод и снег. Необычным было, пожалуй, лишь то, что после возвращения домой граф не отправился, как того можно было ожидать, в свой кабинет, а поднялся вслед за супругой в ее спальню. Ласково улыбнулся в ответ на вопросительный взгляд Ирины.

- Уделите мне пару минут, дорогая, прошу вас.

Это, разумеется, не было просьбой. Это было приказом. Рудольф фон Говальц, как человек разумный, не считал, будто спальня жены то самое место, где следует раздавать приказы, но все когда-нибудь случается впервые…

- А вы, - это уже было сказано для служанок, ожидавших госпожу, чтобы помочь ей раздеться, – можете идти. И приготовьте графине чай. На ночь вы пьете чай с лавандой, не так ли?

Графиня кивнула, не показав своего удивления ни его поздним визитом, ни тем, что супруг знает, что именно ей кладут вечером в чай. Словно ей было все равно. Впрочем, он давно отказался от попыток чем-то удивить Ирину. Сейчас даже смешно вспоминать, как он старался в первые годы замужества. Задаривал ее украшениями от лучших ювелиров – и ни разу не увидел в ее глазах благодарности, восторга, радости. А ведь был уверен, что все женщины неравнодушны к драгоценностям. А тем более, к ним должна была быть неравнодушна рецийская аристократка, выросшая в роскоши и лишившаяся всего за один день. Но ему, как видно, не повезло жениться на одном-единственном исключении – к его подаркам она была равнодушна. Благодарила, как чужого, и только. Хотя, скорее, дело в том, что ничего он тогда не знал о своей жене, не знал, что она любит, что нет, в чем ее слабость. Сейчас, конечно, ему известно больше, все-таки семнадцать лет – это семнадцать лет. Некоторые секреты Ирины он разгадал, за другие заплатил – собственным покоем.

Служанки вышли, бесшумно прикрыв за собою дверь. Ирина села за туалетный столик, неторопливо расстегнула браслет, вынула из ушей серьги. Граф встал у нее за спиной, любуясь бледным лицом жены, потерявшимся в мрачном зазеркалье. Из сада в комнату струился пряный, тяжелый запах цветов и влажной от дождя земли, а от ее волос пахло свежестью и прохладой. Как будто давно, еще до их встречи, ее заколдовали, заморозили, и теперь ей не оттаять даже под палящим солнцем Бахара.

- Позвольте, я помогу вам, - мягко предложил он, когда Ирина потянулась к замку ожерелья. – Полагаю, с этим я справлюсь.

- Если вам так угодно.

Любезность в ответ на любезность. Ледяная вежливость, разные спальни. Тут он тоже уступил в свое время, а потом пожалел об этом.

Ожерелье легло в футляр, бриллианты на черном бархате казались россыпью ледяных звезд. Строго и изысканно. Он-то выбирал ей украшения не только дорогие, но и броские – крупные камни, вычурная оправа. Она же предпочитала совсем другое, а свою ошибку он понял слишком поздно. Утешился тем, что она, хотя бы, тратит его деньги – у Ирины Волошской хватило бы упрямства и гордости ходить в рубище и босиком, только чтобы показать, что его богатство, как и его происхождение, для нее вечный укор.

- Что теперь?

- Шпильки, пожалуйста.

Шпилек, удерживающих прическу, оказалось ровным счетом шесть. Рудольф вертел их в руках, рассматривая с любопытством – казалось бы, что в них такого? Но касаться чего-то, что принадлежало Ирине, было очень волнующе. Даже спустя семнадцать лет.

- О чем вы хотели со мной поговорить?

Ирина не выдержала первой. Граф скрыл улыбку, радуясь этой маленькой победе над ее ледяной бесстрастностью. Не так уж много у него было таких побед.

- Аннелиза, ваша воспитанница. Она дочь Ольги и Антонина Ломатова-Караева, не так ли?

Такие вопросы нужно задавать внезапно, смотря в глаза, не давая собеседнику отвернуться, собраться с мыслями и силами для убедительной лжи. Вот он и не давал, отложил на туалетный столик шпильки, огладил ладонями плечи графини. Она почти ничего не ела с той ночи, когда случился пожар на барке, почти не спала, и он чувствовал ее худобу пальцами, всем сердцем, кажется, чувствовал, но не давал жалости взять верх. Жалости и восхищению – держалась Ирина безупречно, и ее слез по сыну он не видел. Это было почти оскорбительно– разве не к нему она должна была идти за утешением? Разве не он ее муж перед Создателем и людьми? Но Ирина фон Говальц, урожденная княжна Волошская, в утешениях мужа, видимо, не нуждалась.

- Только не лгите мне, - предупредил он. – Делайте что хотите, но мне не лгите.

Она лгать не стала, только спросила:

- Как вы узнали? Давно ли вы знаете?

Это было признанием, но одного признания Рудольфу было недостаточно. В конце концов, он долго хранил ее тайну и сейчас хотел, чтобы она узнала, как долго. Чтобы была благодарна! Он – Создатель свидетель – заслужил ее благодарность.

- Что Аннелиза дочь Ольги – почти сразу. Посудите сами, ваша сестра, которая мне ни разу не улыбнулась и слова доброго не сказала, вдруг прибывает в Роузмарк погостить, а потом так тяжело и странно болеет, что остается там почти на полгода. Я уезжаю, а когда возвращаюсь, вашей сестры уже нет, но в доме есть младенец, которого, как вы говорите, подкинули к порогу церкви…

Подкинутые к церкви младенцы не были такой уж редкостью в Роузмарке. Священник отвозил их в столицу, отдавал монахиням, в приют. Ирина делала щедрые пожертвования, но ни на одного из этих младенцев она лишний раз не взглянула, а тут вдруг в поместье появилась колыбель, кормилица и нянька. Да и в младенце не было бахарской крови, ни капли. Он, конечно, мог запретить, потребовать, чтобы девочку увезли из Роузмарка. Но не стал. Подумал, что, может, нянчась с малюткой, Ирина подобреет. Все же появление на свет Юрия сделало ее чуточку мягче, наверное, в младенцах есть что-то такое, особенное… И снова ошибся.