Вкус предательства. Горький Алый.

Глава одиннадцатая. Зеркальный этюд

1.

До Восхождения оставалось ещё три недели, но улицы уже украшались, и с впечатляющим размахом, словно пытаясь вознаградить себя за несостоявшийся парад в честь Дня Метрополии. Украшались фасады зданий и витрины дорогих магазинов – священным колесом, зелеными лентами, ангелами – особенно ангелами! На Домал как будто приземлилась целая стая ангелов в белокурых завитых париках, в красных башмачках, с шелковыми посеребренными крыльями. Ангелы парили, подвешенные на лесках. Ангелы пели гимны на улицах. Печенья и виде ангелочков продавали на каждом углу, и белая глазурь пахла детством и невинностью. Стоило Антонину выйти из отеля, грядущее Восхождение окружало его и начинало ласково душить воспоминаниями. В Новой Реции Восхождение не праздновали. Были другие праздники – новые, амбициозные, которые не вызывали ненужных воспоминаний, потому что за воспоминаниями часто следуют сожаления. Гражданам Новой Реции сожалеть не полагалось. Только радостно трудиться во имя великих целей и светлого будущего. Ломатов-Караев надеялся, что это не последнее его Восхождение. Реции нужны дипломаты, и кто лучше подходит на эту роль? Но для этого ему следовало принести Новой Реции Бахар. На золотом блюде и под белой праздничной глазурью.

Над сказать, Бестиарий ангелы облетели стороной. Каменный фасад здания на грядущий праздник смотрел с ледяным безразличием, и в сумрачных коридорах не было ни намека на веселую суету, охватившую город. Как и в кабинете начальника Тайной полиции. Кабинету, кстати, некоторое украшательство не помешало бы, мрачен больно. Впрочем, как и его хозяин.

- Граф, – ласково улыбнулся Антонин фон Говальцу, с ироничной почтительностью кивнул портрету императора.

В жизни, надо сказать, император был не так осанист и не обладал такой безупречной линией подбородка, но художник счел своим долгом ему немного польстить.

- Граф, – в тон ему ответил фон Говальц. – Я вас ждал.

- Но я не торопился, вы на это намекаете? Простите. Дела. Но я здесь, и я полностью в вашем распоряжении.

- Наслышан о ваших делах, наслышан, – кивнул фон Говальц, открывая и ставя перед гостем коробку с сигарами. – Прошу, садитесь. Сигары? Кофе? Впрочем, кофе не рекомендую, чистая отрава.

- Пустяки, – отмахнулся Антонин, устраиваясь в кресле. – Попробовали бы вы ибирский чай…

- А что с ним не так?

- В него добавляют верблюжье молоко, бараний жир и соль с перцем.

- Забористое, должно быть, пойло… – уважительно покачал головой фон Говальц, и кивнул адъютанту, замершему возле дверей. – Принесите кофе.

Глава Тайной полиции начать разговор не торопился, изображал из себя любезного хозяина, Антонин же и вовсе считал, что гостю невежливо проявлять нетерпение. Отчего бы не обсудить чай, кофе, здоровье кайцара и кайцарин – да что угодно! Вот только кресло, поставленное для посетителей, было жестким и неудобным. Удивительно, что по ту строну света, что по эту, а подобные кресла размножались и захватывали чиновничьи кабинеты, и даже революция их не взяла. Убрали со стен портреты царя, содрали с окон бархатные портьеры в благородной ненависти к роскоши, а кресла так и остались стоять возле начальственных столов, прочно врастая в пол крепкими ножками.

- Так вот, я как раз хотел поговорить о ваших делах, граф.

- Просто господин Ломатов, –улыбнулся Антонин, прекрасно понимая, что на фон Говальца такие улыбки не подействуют, чай, не кайцарин Александра, но роль, которую он играл здесь, в Домале, нравилась ему. Да что там, он был от себя в восторге, и не видел нужды прекращать спектакль только потому, что зритель попался не впечатлительный и неблагодарный.

– И, кстати, достаточно было бы обычного приглашения. К чему такие сложности?

- Я хотел быть уверен, что вы отнесетесь к моему приглашению с должной серьезностью. И принял меры.

Антонин с удовольствием вдохнул дым от сигары – некоторых вещей ему отчаянно не хватало в Новой Реции. Например, сигар, да. Сигар, ангелов Восхождения, графского титула. Но зато он жив. Не всем так повезло.

- Шантажируя меня снимком какой-то девочки и утверждая, что она моя дочь? С чего вы вообще взяли, что я имею отношение к ее рождению?

Фон Говальц выслушал эту тираду со скучным лицом. Антонин и сам при случае умел делать такое лицо, особенно, когда нужно было дать понять собеседнику, что тот говорит глупости. А фон Говальц еще и вздохнул сокрушенно:

- Как неблагородно, господин граф, сомневаться в собственной жене. Мне кажется, госпожа Ольга не давала вам повода для таких сомнений.

По счастью, адъютант, принесший кофе, своим появлением дал Антонину время для раздумий. Совсем немного времени, но ему хватило.

- Чего вы хотите? – прямо спросил он, когда адъютант ушел, и негромкий звук аккуратно прикрытой двери стал для Ломатова-Караева ударом гонга, знаменующего начало второго раунда.

Первый, следовало признать, прошел в ничью.

Щелкнул ключ в замке, заскрипел отодвигаемый ящик (ах, эти казенные столы с ящиками, которые выдвигаются с трудом, в кабинете Антонина был такой же), и на стол лег лист бумаги. Антонин с интересом пробежался взглядом по заголовку документа, нахмурился, увидев внизу две подписи. Весьма узнаваемые подписи. Ковыль и Мещерь. Хмыкнул, вернулся к содержанию.

- Пейнджарские копи?

- Да. Они должны остаться в собственности кайцара. На этот раз официально, по всем правилам.

- То есть вы признаете, что копи неправомерно переданы в собственность кайцара и являются собственностью Новой Реции?

- Я ровным счетом ничего не признаю, – по-волчьи оскалился фон Говальц. – Хотите дискуссию на этот счет, найдите нашего министра иностранных дел, он будет в восторге. Моя забота – безопасность Бахара.

- Безопасность Бахара, – Антонин понимающе улыбнулся. – Разумеется. И безопасность Бахара требует…

- Безопасность Бахара требует, чтобы этот документ был подписан. Всеми тремя эмиссарами Новой Реции. У вас есть все необходимые полномочия для принятия таких решений.