Вкус предательства. Горький Алый.

Глава тринадцатая. Алые ягоды, ягоды горькие

1.

Причальная мачта для цеппелинов возвышалась над землей на сорок ярдов. «Императрица Виктория» скрипела на ветру тросами, лениво покачивалась и готова была принять на борт пассажиров. Те, как и положено людям, совершающим самую дорогую поездку из всех возможных в Империи, были невозмутимы и неторопливы. Переговариваясь, стояли под шелковым навесом, дающим приятную тень, предвкушая не менее приятное путешествие. Тем, у кого боязнь высоты не излечивалась стоимостью посадочного билета, предлагались крепкие напитки. Вдохновенно играл оркестр, лаская слух отбывающих беззаботным попурри из последних оперетт. Словом, было сделано все, чтобы пассажирам «Императрицы Виктории» захотелось вернуться в гостеприимную столицу Бахара.

Ковыль докурил самокрутку. Затушил окурок о подошву ботинка, сплюнул табачную крошку. Антонин только поморщился – от некоторых привычек рябой избавляться категорически не желал, получая очевидное удовольствие от их демонстрации. Ломатову, к сожалению, не понять, отчего победивший класс всенепременно должен плеваться и сморкаться в рукав, а не, допустим, в платок, и в чем политическая подоплека этого незабываемого зрелища.

- Значит, пока твое сиятельство будет с императором раскланиваться, мы с Мещерем тут этих желтопузых пасти должны, – недобро скривился Ковыль.

- Что за выражения, друг мой. Не желтопузых, а Братьев Святой Искры, и не пасти, а сопровождать. А мне придется постараться, чтобы их появление в Новой Реции было воспринято в нужном ключе. Люди у нас простые, могут не понять, почему Создателю молиться теперь нельзя, а Искре можно и нужно. Придется придумать, как объяснить сие логическое противоречие.

Кое-что Антонин уже придумал, к слову, и был очень доволен собой.

- Сильно умные слова говоришь, Карай. Моя твоя не понимай.

Ковыль изволил валять дурака, на него иногда находило, и поделать с этим ровным счетом ничего было нельзя, так что Антонин лишь многотерпеливо вздохнул, дожидаясь, пока тому надоест. Надоело тому быстро – вернее сказать, наскучило, в силу отсутствия благодарных зрителей.

- Ладно, ваше графство, не извольте сумлеваться, сделаю в лучшем виде. Доставлю желтопузых целыми и невредимыми.

- Я знаю, Ковыль, в тебе я не сомневаюсь. Меня Мещерь беспокоит и его «подарочек». Он у нас личность творческая, не увлекся бы, не натворил чего от великого вдохновения.

- Присмотрю, – кивнул Ковыль. – Давай, ваше графство. Счастливо добраться. Увидимся.

Может быть и увидимся, а может, и нет… Антонин проводил взглядом Ковыля, спрашивая себя, будет ли он вспоминать об их вынужденном товариществе, все же, пережито вместе было многое. Да, наверное, будет, но теперь у него есть семья, есть жена и дочь, и его семье нечего делать в Новой Реции, со всеми ее великими стройками, великими же решениями, лагерями и расстрелами. Было в ней и хорошее, много хорошего, Антонин это признавал, но Ольга никогда не примет Новую Рецию, а Новая Реция не примет ее, воплощающую в себе ненавистный «старый режим», и Аннушка, его дочь заслуживает лучшего. Ему нужно очень многое возместить им обеим, за все эти долгие годы разлуки, и он возместит. Эта мысль наполняла его удовлетворением, как любая сложная задача, за которую он брался, не сомневаясь, что найдет решение.

Серебряные часы на цепочке показали четверть двенадцатого. Ровно в полдень «Императрица Виктория» отчаливала. Если приглядеться, можно был заметить танцующего в облаках воздушного элементаля. Тот, растянувшись огромным прозрачным змеем, поблескивал едва заметным радужным отливом. Когда Антонин увидел это зрелище впервые, его взяла оторопь. Он охотился на элементалей в Ибири, знал, как трудно поймать этих хитрых тварей, знал, на что они способны – заморочить, обмануть, увести за собой, но в Береции элементали воздуха не были пленниками, не были рабами. Они добровольно переправляли через океан цеппелины, добровольно крутили лопасти огромных ветряных мельниц, добровольно участвовали в войнах Империи. Как, почему? Этого Ломатов не знал, хотя очень, очень старался узнать, но все, с кем он об этом говорил, только пожимали плечами – дескать, что же тут удивительного. Всегда так было, и вообще, вы с какой целью интересуетесь, уж не шпион ли вы? Приходилось менять тему, угощать шнапсом, хвалить достопримечательности столицы, императора, императрицу и знаменитый Берецийский порядок, выражающийся в том, что улицы были чисто выметены, военные парады проводились два раза в год, а пивные закрывались сразу после полуночи. Осторожность отнюдь нелишняя, потому что Берецию внезапно охватила эпидемия паранойи. Все искали шпионов, как раньше искали золото. С азартом, близким к помешательству. В соседях, в друзьях, в домочадцах подозревали агентов Новой Реции, Ритании, Геттерна, самого ибирского кагана! Последний, кстати, наигравшись в свободу слова, равенство и братство недавно попросту казнил созванное им Верховное Народное Собрание в полном составе. Подданные вздохнули с облегчением, провозгласили семидесятилетнего кровожадного старика божеством во плоти и разбрелись по стойбищам.

Некоторые пассажиры, из самых нетерпеливых, уже заходили в лифт, который отвозил их на посадочную площадку. Антонину тоже хотелось поскорее оказаться на борту «Императрицы Виктории». В обмен на свою подпись под документом, закрепляющим Пейнджарские копи за Бахаром, он вытребовал у фон Говальца разрешение на выезд для Ольги и Аннушки, а кроме того, документы, подтверждающие, что Анна Ломатова-Караева, родилась в законном браке, мать – урожденная княжна Волошская, отец – граф Ломатов-Караев. Фон Говальц свою часть договора выполнил. Оставалось все объяснить Анне, но Антонин не видел повода для беспокойства. Девочка росла сиротой при живых родителях, она будет рада обрести отца. И мать. Ольга как раз вышла из подъехавшего экипаж, и Антонин залюбовался ею. Удивительно, но он все больше очаровывался женой, как будто навёрстывал упущенное. В Береции их ждет второй медовый месяц и на этот раз они проведут его как полагается.