вкус серебра

в паутине

Растрепанные светлые волосы, невидящие глаза цвета темного серебра и бесконечная усталость во всем теле. Сколько времени прошло, она не знала. Кто она - давно забыла. Каждое ее движение, пластика тела, были какими-то болезненно-изломанными, а лицо неподвижным. Как маска. И сама она в эти дни напоминала куклу: безвольную, безголосую. Не имеющей цели.

Она просыпалась, ела безвкусную пищу, чтобы поддержать тело. Нет, кормили ее отнюдь не объедками: изысканейшие блюда, изящный фарфор, тончайшие ткани окружали ее.

Просто ей было все равно это. Ей было безразлично. Глубоко и фиолетово было то, что ее окружало и то, касалось ее самой.

Освежившись, умастившись ароматными притираниями, девушка надевала свободное платье из тончайшей полупрозрачной ткани, надевала расшитый мелким речным жемчугом корсаж, обувала истертые ступни в мягкие туфельки...

И мир вокруг нее преображался, расцветал яркими красками, наполнялся дивными ароматами. И все вокруг дышало музыкой. Дивной, сладкой настолько, что кружилась голова, а тело, такое неуклюжее тело само начинало двигаться, свободно перетекая из одного замысловатого па в другое. И это мгновение длилось и длилось, не останавливаясь ни на миг, до тех пор, пока мягкие туфельки не стирались, и она не падала без сил, чтобы снова проснуться, нарядиться и вновь жить этой музыкой.

А еще к ней постепенно приходило осознание, что это не она, а ей движут и управляют. Как будто все ее тело окутано тончайшей паутинкой. Тончайшей, но эта хрупкость была обманчива - прочнее закаленной стали были эти путы. И с каждой минутой она скользила своим сознание по этой грани, по этой нити, по этому лучику тьмы, окутавшем ее. И с каждым вдохом, с каждой минутой она была все ближе к нему.

Что будет делать ребенок, которому подарили новую игрушку? Сперва он обрадуется, будет затая дыхание рассматривать ее, любуясь ее искусственным совершенством. Потом он захочет ее потрогать, будет самыми кончиками пальцев бережно-бережно обводить ее хрупкую красоту. Затем будет играть, наслаждаясь этой странной властью над безмолвным, над таким покорным созданием. А потом она ему надоест. Станет скучно просто играть, захочется проверить, насколько она прочна и надежна. Захочется посмотреть, что будет если...

Вот только куклы не рассчитаны на это капризное "если". Все куклы имеют свойство приедаться, надоедать и ломаться. Но что ребенку? Ему подарят новую. Или он сам возьмет - не суть важно.

Важна только игра. Эта бесконечная, захватывающая. И не важно, что ценой этой игры может быть чья-то жизнь.

Не важно.

Казалось, прошла бесконечность. А, может, она и прошла внутри нее. Она просыпалась, умывалась, наряжалась и танцевала. И мелодия с каждым разом становилась все изощреннее, изнуряющий танец длился все дольше. Все тело болело этой мерзкой ноющей болью. А стальные нити паутины уже не так бережно обвивали ее члены. Но она продолжала танцевать, полностью поддавшись чужому очарованию, растворившись в мерзкой приевшейся мелодии. И только самым краешком своего сознания, прячась от самой себя она все ближе и ближе подбиралась к этому засланцу старых богов.

Ребенок. Можно было бы сказать, что вся ее женская суть кровью обливалась, когда она поняла кто ее противник. Но это не так. Да, она понимала это, она чувствовала вместе со своим мучителем и словно сливалась с ним в восприятии происходящего. Эта тварь не имеет права существовать.

Ребенок? Разве можно назвать таковым личность, прожившую несчетное количество лет?

Легкое, почти невесомое прикосновение и одна из нитей, нет, не основная, вспомогательная в общем узоре Кружева, взята под контроль. Изящное движение рукой, невообразимо сложное па, заставившее все мышцы тела взвыть от непереносимой боли. И тонкая петелька опутала соего создателя.

Затем следующая и так до тех пор, пока все его тело, так похожее перед мысленным взором на паука, не оказалась в плену у собственного заклинания.

Очередной "день" подошел к концу. Очередное время суток. Она чувствовала, как ее мучитель нервничает все больше, нет, вроде бы не почуял, но стал нетерпеливым, не боящимся причинить боль. Хотя и раньше он ее не сильно-то берег, но с каждым днем становилось все хуже. И с каждым днем неведомый кукловод все сильнее запутывался в нитях, ведущих к марионетке.

Одна паутинка - с левой руки на его левую, вторая - с правой на его правую руку…

И так все больше. И все сложнее играть этот спектакль.

Кукловод занервничал, но отпускать нити все еще рано - они едва касаются его тела, обвиваясь вокруг него. И боль она чувствует все сильнее, но еще слишком рано.

Рано?

Пора.

Уже почти уйдя из под контроля она проснулась, умылась, надела бледно-розовое платье, так похожее на то, в котором она пришла в этот кошмар. Позавтракала омлетом с гренками, почти не ощущая вкуса. Совсем другое заботило ее - монстр нервничал, она чувствовала его напряжение. Он готов убивать.

Но и она сама была уже на пределе.

Но она надела на свои истертые ноги мягкие туфли, и в который раз подчинилась мелодии, чем-то напоминающей бал рыцарей из Ромео и Джульетты. Наверное, своей торжественной двойственностью: легкая мелодия "сверху" и тяжеловесный похоронный бархат басов. Изощренный пас, с очередным выворачиванием всего тела и вот - последняя петля перескочила с сердца жертвы на ее мучителя. Резко дернулась, падая, и вот - стараясь подхватить свою марионетку, кукловод сам затянул на себе петлю.

А затем она почувствовала резкую боль - голова словно бы раскололась на части, и наступило ее личное небытие.

Сильно мучила жажда. И голова болела, но это ведь можно решить обычным сном, но жажда... Попробовала пошевелиться, и тут же была вознаграждена тупой болью в кистях рук. Поневоле стон сорвался с ее покрытых сухой коркой губ. И тут же чьи-то теплые руки бережно приподняли ее многострадальную голову, и ее губ коснулось что-то влажное. От счастья она чуть не проглотила кусочек губки пропитанный водой, но ей не дали совершить эту глупость.