вкус серебра

поэт

Длинные угловатые пальцы легко, почти невесомо, коснулись чуть желтоватой бумаги. Свет одинокой свечи неохотно, с искорками и откровенными попытками погаснуть, словно бы обтекал этот самый пресловутый чистый лист, бликовал на пузатом боку массивной чернильницы. И, словно бы, нежно целовал самые кончики этих самых неровных пальцев, согревая их своим теплом, еще более неверным, нежели свет.

-Зачем мне все это? - тихо прошептал человек, закрывая лицо. Его сильные плечи сжались, сгорбилась обычно ровная спина.

Минута, две.

И время слабости прошло.

Его длинные, с узловатыми суставами пальцы уверенно сжали стальное перо. Миг - пауза - он обмакнул холодную сталь в непроницаемую черноту чернил. Вдох.

И время остановилось для него до утра.

Вот только он был не один - из темноты и неверной пляски теней за ним следили огромные янтарно-желтые глаза. Смотрели с восторгом, чистым и светлым, как воды родника в солнечный день.

Сает.

Сидящая в углу фигура горько улыбнулась, вспомнив, как ее называют.

Сает.

Имя врага, убившего всю ее семью и попытавшегося уничтожить ее. Знала ли она, что свобода от него для нее будет ничем не лучше рабства?

Она поступила бы так же.

Только потому, что только так она встретила своего Поэта. Безумца, как и все мы. Ведь это же чистой воды сумасшествие - жить в этом мире.

А мужчина творил. Он писал каллиграфическим подчерком свои чувства на теплом и чистом, как девичья спина, листе бумаги. И каждое слово, каждая строфа ложились не заживаемым шрамом, делая еще более совершенным и завершенным эту гладкую белизну.

Солнце уже давно взошло, зазолотив его пышные локоны и ласково огладив правильные черты лица. Теплые карие глаза чуть запали после бессонной ночи. А на губах блуждала улыбка.

Сает поставила перед ним исходящую парком чашку с чаем, купленное в городе печенье. А он ласково посмотрел на ее хрупкую фигурку, обряженную на этот раз в темно-синее, с белым передничком платье. Белый кружевной чепец украшал ее розовые волосы. Цвета лепестков сакуры.

-Спасибо, милая Сает, - поблагодарил он ее, а она лишь потупилась, и алый луч зари чуть коснулся ее фарфорово-бледных щек. Показалось, будто она покраснела. На миг.

-Это счастье, служить Вам, - пробормотала она, чуть наклонив голову. Она улыбаться боялась при нем, заметив, что ее треугольные зубы почему-то пугают людей. Не его, но стоит ли рисковать тем хрупким счастьем, в котором она жила из-за какой-то улыбки?

А ее Поэт тем временем отложил исписанные ровными строфами листы бумаги и сделал первый глоток.

-Превосходно, чудесное окончание ночи, - похвалил он девушку, любуясь алым рассветом над темным силуэтом Тертежа.

А потом ее господин спал. Бессонные ночи мало кому даются легко. Мечтательная улыбка на ее розовых губах, удивительное чувство покоя и радости наполняло всю ее, превращая ежедневные хлопоты в маленькое счастье.

Пока ее Поэт спал, она успела проверить почту, заказать продукты в городе, навести порядок в их доме.

Дом.

Он был уютным, из грубого серого камня снаружи и с отделкой из деревянных панелей внутри. Двери и ставни - из моренного дуба. Тяжелые и на удивление прочные. Сама же мебель была, по большей части, из ясеня, радуя своим медовым светом даже в самые пасмурные дни.

А еще, их дом находился посреди кладбища. Старого, заброшенного, что не могло не радовать естественной уединенностью и тишиной. Только птицы пели поутру.

В городе Сает старалась не показываться - слишком уж необычной была ее внешность, но тут выручал хозяин - он не был против прогулок среди людей. Хотя и не сильно любил их.

Она тяжело вздохнула, хотя дыхание для нее и не было чем-то таким уж жизненно-необходимым. Просто - привычка вздыхать. Хозяин был недоволен в последнее время - его любимое творение было испорченно. Прекрасная Беатрис погибла. А ведь она была такой мягкой и нежной! Сает любила приходить к ней долгими вечерами и сидеть у незажженного камина, любуясь ее рукоделием. Беатрис любила вышивать, собирать букеты и составлять новые рецепты ядов.

Теперь ее нет.

Печаль наполнила бы сердце Сает. Или какое другое похожее чувство, как и положено. Другой вопрос, что наполнять-то было нечем. И нечего. Но это же не самое главное? Тем более, что она придумала, чем может порадовать своего Поэта.

Легкая улыбка все так же украшала ее нежные розовые губы.

И у нее есть тайна. Еще из прошлой жизни у нее осталось милое украшение - медальон в виде сердца. Достаточно неприметный, чтобы привлечь чье-либо внимание, в умелых руках он раскрывался, являя взору главную ценность Сает. О, она старалась, рискуя навлечь на себя гнев господина - когда дело касалось его творения, он был непримирим. Но, тем не менее, ее самым главным сокровищем был черновик, небрежно отброшенный его рукой и забытый в алых лучах рассвета.

Это были стихи, наполненные глубоким, как бесконечность смыслом. Стихи, от которых ее сердце замирало, чтобы тут же пуститься в пляс.

Убить-бить-ить-ть.

Этими словами сверху донизу был испещрен измятый листок. Эти слова Сает повторяла про себя, каждый раз поражаясь той простоте и гениальности, которая наполняла ее существо высшим наслаждением.

Она почти боготворила его, проговаривая про себя эти строки, каждый раз словно становясь на миг ближе к бесконечности. И, словно бы, ее бледно-розовых губ касалось дыхание того самого. Поэта.

Она жила им.

Грезила.

И готова была на все, лишь бы его рука никогда не замирала над девственно-белым листом бумаги. Будь ее воля - она стала бы его музой, его вдохновением, но ему это было ни к чему.

У него уже была муза.

Просыпаться в незнакомом месте и не помнить как там оказалась становится уже плохой традицией. К счастью, это было не совсем так. Кристина помнила - она закрыла дверь, подошла к шкафу, чтобы взять рубашку и толстый халат на ночь. И только тогда заметила, как блеснула в свете люстры тончайшая нить, охватившая ее запястье. Одна, вторая. Нити подчинения опутывали ее, но не лишали воли, как в тот раз, в подземелье.