Вкус тела

Глава 1

На моём столе лежит молодой парень довольно смазливой наружности. Он выглядит словно живой. Хоть у меня и достаточно большой опыт в работе, но мурашки бегут по коже до сих пор. Человеческая жизнь такая хрупкая, такая ненадёжная.

Я начинаю процедуру с тщательного осмотра тела. На коже не обнаруживаю повреждений, отметин, ссадин или порезов. Его черные, как смоль, волосы покрыты будто маслом, само же тело пурпурно-серого оттенка с уже начавшимися процессами разложения. Санитары предварительно вымыли тело для меня, чтобы я могла приступить к работе. Я заметила, что у парня довольно длинные пальцы на руках, худое, но подкачанное тело, тонкие губы и длинные ресницы, за которые любая современная девушка была бы готова убить, лишь бы их получить. Он словно из камня, лежит весь окоченевший. Я с грустью понимаю, что он не первый и не последний на моём столе. Он умер сегодня утром, примерно между восьмым и девятым часами. Вот так, не успев начать день, он закончил свою жизнь. У него идёт аккуратный, я бы даже сказала, ювелирный У-образный разрез. Зашит этот разрез золотыми нитками, и я уже знаю, что найду внутри. Розы.

Я срезаю аккуратно золотые нитки и отделяю рёберные дуги, получив доступ к внутренним органам. Я убеждаюсь в том, что на месте сердца, печени и почек лежат бутоны восхитительных, на мой взгляд, роз. Я продолжаю вскрывать по протоколу, изучая все оставшиеся внутренние органы, потом спускаюсь к брюшной полости, изучая все малейшие детали. Вскрываю желудок, чтобы понять его содержимое и завтракал ли он сегодня. Мне грустно, что его день окончился у меня на столе. Есть ли у него семья? Есть ли женщина, которая проливает слёзы о нём? Или он холост и одинок, что никто и никогда не вспомнит о нём, разве что смутно, без припоминания имени, как о хорошем любовнике, — что тоже неплохое достижение.

Я гоню от себя эти мысли. Нам, патологоанатомам, нельзя думать о трупе как о живом существе, иначе моя психика быстро сдаст, и я останусь с глубокой депрессией и без работы. Нам, как и врачам, нужно быть жёстче и холоднокровнее. Нас считают жестокими, но наша жестокость — цена за спасение человеческих жизней. Это броня, которая помогает нам при этом не потерять свою. Я аккуратно извлекаю розы, чёрные, как сама смерть, и начинаю тампонировать пустующие места перед зашиванием тела. Я уже слышу, как мама общается сквозь рыдания с Николаем Ивановичем, нашим заведующим отделения. Он даёт ей указания, что нужно сделать, прежде чем он сможет отдать ей тело. Голос его звучит беэмоционально. Он говорит каждый день по несколько раз с такими вот убитыми горем родителями, его давно это больше не трогает. Ему сорок пять лет, и за свою долгую рабочую карьеру он успел выработать иммунитет к чужому горю.

Я стараюсь больше не слушать рыдания матери и погружаюсь в свою работу. Зашиваю парня обычными нитками вместо золотых. Такую роскошь бесплатная медицина не может себе позволить. Потом снимаю перчатки и иду мыть руки. Оставшуюся работу — бальзамированием и гримом — займутся санитары. Мне осталось заполнить бумаги осмотра, и я могу спокойно ехать домой. Последнее время я очень плохо сплю, ем и в принципе функционирую как человек. Кошмары вернулись ко мне, они мучают меня каждую секунду моего сна, поэтому сейчас я проверяю своё тело на прочность: как долго оно сможет без сна. Пока что я выдержала неделю поверхностного пятиминутного сна с перерывами в час или два. Эта карусель «усни, испугайся, проснись» скоро сведёт меня с ума.

Я выхожу из прозекторской, чтобы переодеться в свою одежду, но прежде мне нужно зайти к Николаю Ивановичу, чтобы доложить о проделанной работе. Я прохожу по широкому коридору и вижу ту самую убитую горем мать. Она поднимает глаза и смотрит на меня.

— Подождите! Она кидается ко мне со слезами на глазах, хватая меня за руку, будто я могу сбежать.

— Я вас слушаю, — отвечаю я мягче, чем Николай Иванович. Я вижу её и без того разбитое состояние и не хочу стать причиной ещё большего расстройства.

— Я только хочу знать: он мучился, когда умирал? Он чувствовал адскую боль? Или ушёл в мир иной спокойно?

Её вопрос застаёт меня врасплох. Конечно, он мучился. Пока он был жив и в сознании, ему вскрывали грудную клетку, а когда пилили рёбра, он просто выпал из сознания от болевого шока, а потом — от истечения кровью и извлечения внутренних органов. Но я не смогу сказать ей этого никогда. Поэтому буду нагло врать.

— Нет, они вырубили его, поэтому он ничего не чувствовал.

— Они? — переспрашивает его мать.

— Извините, я лишь предполагаю. Возможно, и не «они», — я растерялась. Мне нужно идти, хватит на сегодня диалогов.

— Мне нужно идти, — поспешно говорю я и, не дав шанса ей мне что-то ответить, без стука вваливаюсь в кабинет заведующего.

— Аделина Дмитриевна? — он поднимает брови вверх. Я понимаю, что сейчас он прочтёт мне лекцию о том, что вваливаться в кабинет начальства без стука неэтично. Но я не собираюсь торчать тут долго, поэтому опережаю его.

— Извините, просто неутешная мать взяла меня в плен своих вопросов, а я ещё не умею, как вы, холоднокровно к этому относиться. Он сморщился, но кивнул.

— Хорошо, на этот раз прощаю. Но вам давно пора бы научиться не принимать близко к сердцу их горе. Оно — их и только их. К вам оно отношения не имеет. Они все — только работа, которая не должна выходить за стены морга. — Я киваю ему, делая вид, что его слушаю, а сама мысленно уже дома.

— Я всё понимаю, — говорю я. — Но мне нужно время, чтобы научиться этому искусству.

— Так что вы хотели? — спрашивает он меня.

— Я хотела сказать, что закончила со своей работой. Всё как и с предыдущим трупом: отсутствуют внутренние органы — сердце, печень и почки. А на их месте были обнаружены бутоны чёрных роз. — Я выдыхаю, так как оттарабанила всё это на одном дыхании, лишь бы быстрее уехать отсюда.

— Хорошо. Вы написали экспертное заключение? — он смотрит внимательно, словно ждёт, когда я ошибусь, чтобы согнать всю злость на мне за неудавшийся день.