Вкус тела

Глава 8

Глухой металлический лязг захлопнувшейся двери лифта прозвучал как удар капкана. Я осталась в тесной, душной кабине, одна. Свет горел тускло, мигая, отбрасывая нервные тени на стены, испещренные граффити. Я прислонилась лбом к холодной металлической стенке, пытаясь унять дрожь в коленях и отдышаться. За мной не побежали. Он не стал штурмовать лестницу. Это затишье было страшнее любой погони.

Лифт с ленящейся медленностью пополз вверх. Я закрыла глаза, но под веками тут же вспыхнуло живое, жуткое полотно: Оскар, склонившийся над телом Егора в прозекторской... его пальцы, сжимающие тот ужасающий кусок плоти... его губы, алеющие каплями чужой жизни. Тошнота, густая и кислая, подкатила к горлу, смешиваясь с перегаром вчерашнего виски. Я сглотнула, давясь собственным страхом.

Он целовал меня этими губами. Вчера. Его руки, которые всего несколько часов назад вызывали во мне столь постыдный трепет, были запачканы кровью моего друга. А я... я отвечала ему. Мое тело, предавшее все мыслимые нормы, горело для него. И сейчас, сквозь острую, режущую волну ужаса и отвращения, я чувствовала подвох — червоточину стыдного, неистребимого возбуждения. Он был монстром. Но он был единственным, кто заставил меня почувствовать себя живой за все эти долгие, серые годы.

Лифт остановился. Двери с скрежетом разъехались. Я выпорхнула в коридор, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Ключи зазвенели в моих потных, не слушающихся пальцах. Я подбежала к своей двери, торопливо, почти истерично пытаясь вставить ключ в замочную скважину.

И тут я услышала его. Не бег, не тяжелое дыхание. Мерные, спокойные, властные шаги, доносящиеся с лестничной клетки. Он поднимался не торопясь, словно знал, что я уже в ловушке. Щелчок открывающегося замка прозвучал для меня выстрелом. Я рванула дверь на себя, но прежде чем я успела захлопнуть ее, в проеме возникла его тень.

— Аделина, — его голос был низким, обволакивающим, без единой нотки напряжения. Он уперся ладонью в дверь, и мои жалкие попытки сопротивляться были бессмысленны. Дверь медленно, неумолимо поползла внутрь.

— Уходи! — мой голос сорвался на шепот, полный слез и ярости. — Я всё виде́ла! Я вызову полицию!

Он вошел в прихожую, заставив меня отступить на несколько шагов. Дверь захлопнулась, и мы остались одни в моей светлой, стерильной квартире. На нем был тот же белый медицинский халат, что и утром в морге, лишь на груди алело маленькое, едва заметное пятнышко, которое я теперь не могла не видеть. Его темные волосы были слегка растрепаны, а в серых глазах стояло не читаемое выражение — смесь досады, усталости и того самого хищного голода.

— И что ты им скажешь? — мягко спросил он, делая шаг ко мне. Я отступила к стене в коридоре, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Что твой напарник, свежеиспеченный каннибал, решил добавить тебя в свое меню? Брось.

— Я виде́ла, как ты... как ты ел его! — выкрикнула я, сжимая кулаки. Белый халат, символ нашей профессии, нашей сакральной работы с мертвыми, сейчас выглядел на нем кощунством, маскарадом.

— Это не то, о чем ты думаешь, — он покачал головой, и его губы тронула та самая опасная, знающая улыбка. — Это не еда. Это ритуал. Поглощение силы. Ты должна чувствовать, что я не такой, как все.

— Я чувствую, что ты сумасшедший! — прошипела я, но в моем голосе уже не было прежней уверенности. Он был прав. Я чувствовала. От него исходила волна древней, дикой энергии, которая притягивала и парализовала одновременно.

— Врешь, — он прошептал, и вот он уже в сантиметрах от меня. Я чувствовала запах — резкий, медицинский, от его халата, смешанный с его собственным древесным ароматом и сладковатым, терпким душком свежей крови. — Ты боишься. Но твое тело... твое тело горит. Оно помнит мое прикосновение.

Он был прав. Дрожь, пробегавшая по моему телу, была двойной. Ледяные иголки страха сковывали мышцы, но под ними, в глубине, бушевал пожар. Жар стекал вниз живота, пульсировал в самых сокровенных местах, затуманивая разум. Я ненавидела его за эту власть надо мной. Ненавидела себя за эту постыдную, животную реакцию.

Внезапно с лестничной клетки донесся громкий, нарастающий шум. Голоса, смех, топот ног. Соседи. Обычный, живой мир, который существовал за стенами моего кошмара. Инстинкт самосохранения заставил меня повернуть голову к двери, и в этот миг Оскар набросился.

Его движение было молниеносным и беззвучным. Он не схватил меня, а втянул, прижав к своей груди так сильно, что я почувствовала под тонкой тканью халата твердые мышцы и кости. Его рука легла на мою спину, вторая — на затылок, прижимая мое лицо к его плечу, чтобы заглушить любой возможный звук. Он втолкнул меня в гостиную, в полумрак, и прижал к стене, своим телом полностью скрыв меня от воображаемых глаз.

— Тише, — его горячее дыхание обожгло мое ухо.

Я замерла, не в силах пошевелиться, пригвожденная к нему всем телом. Я чувствовала каждую выпуклость его торса, каждое движение его грудной клетки при дыхании. Шум за дверью нарастал, кто-то что-то кричал, звенел ключами. Они были в сантиметрах от нас. Любой мой стон, любой его шепот могли выдать нас. И в этом пограничном состоянии, зажатая между холодной стеной и его горячим, опасным телом, я ощутила невероятное, извращенное чувство безопасности. В его объятиях, в этой вынужденной близости, я была защищена от всего внешнего мира, от той реальности, где умирали друзья, а матери лежали в больницах.

Шум постепенно стих, шаги затихли вдали. В квартире воцарилась звенящая тишина. Он не отпускал меня, его взгляд, тяжелый и пронзительный, блуждал по моему лицу, опускаясь к губам. На нас обоих были наши рабочие халаты, пахнущие смертью и антисептиком, и это делало происходящее еще более порочным и интенсивным.

— Видишь? — прошептал он, и его губы почти коснулись моих. — Они — чужие. А здесь... здесь только я и твой страх. И твое желание.

— Я боюсь тебя, — выдохнула я, и в моем голосе не было отрицания, лишь констатация факта, признание его власти.