Владелица Белых Холмов

Глава 4

После того как молодые глупцы, бряцая монетами, уехали на своих резвых конях, оставив в морозном воздухе легкий шлейф дорогих духов, конского пота и непоколебимой самоуверенности, я накинула теплый, подбитый волком плащ и пошла в зверинец. Не на проверку или инспекцию, а за утешением. За живым напоминанием, что не все здесь — товар на продажу, что есть существа, чья ценность измеряется не золотом, а доверием, которое они, вопреки всему, научились питать ко мне.

Белые Холмы. Мое имение, доставшееся мне непонятно как, по какому-то забытому завещанию дальнего родственника, вместе с ветшающими строениями и внушительными долгами. Место, где веками, судя по пыльным архивам и переписям, разводили и содержали диких животных. Для войн, для царских охот, для престижа, для темных магических опытов. Кто были мои предшественники — воины, придворные, чернокнижники — оставалось загадкой. Камни этих толстых стен помнили лишь эхо чужих шагов, отзвуки команд и терпкий запах чужих страхов, впитавшийся в кладку.

Зверинец раскинулся за главным замком, уходя террасами по пологому склону холма, как гигантская каменная лестница. Это был не один сарай или двор, а целый лабиринт из каменных и дубовых сооружений разной степени древности, частью уходящих в скальную породу, словно пещерные города. Старые, покрытые лишайником и мхом стены, сложенные еще предками-гигантами, соседствовали с новыми, аккуратными, крепкими загонами, которые я велела перестроить в первые же годы, заменив ржавые прутья и гнилые балки.

Я начала неспешный обход, как делала это почти каждое утро, впитывая эту странную, дикую ауру. Первыми всегда встречали меня снежные виверны. Не великие драконы, нет — более мелкие, гибкие, размером с крупную лошадь, с тонкими перепончатыми крыльями и плотной белоснежной чешуей, отливающей на солнце голубоватым сиянием, как лед в глубине. Они шипели и перекликались тонкими свистами из своего открытого, но огороженного высоко сеткой вольера, где для них устроили искусственный ледяной грот и плоскую груду темных камней, накапливающих дневное тепло. Их разводили когда-то для быстрой воздушной почты и разведки в высокогорьях. Мои виверны знали мой голос и мягкий свист, которым я их подзывала, и получали от меня особое угощение — куски оледеневшего оленьего мяса, которое они обожали, с хрустом разламывая крепкими челюстями.

Далее шли ряды просторных загонов с копытными. Не обычные олени, а гривастые тандры — огромные, мохнатые, похожие на ожившие валуны, с массивными рогами, причудливо разветвленными, как корни древнего дерева. Их густая, косматая шерсть, цвета влажного гранита и бурой земли, когда-то ценилась придворными модницами дороже шелка. Они фыркали, чувствуя мое приближение, пар от их дыхания висел в воздухе облачками, и тянули свои широкие, бархатистые морды к моим рукам в поисках обещанных ломтиков сушеных яблок, которые я всегда носила с собой в кармане плаща.

Я свернула в низкую, крытую галерею из темного камня, где царил полумрак, пахло сырой землей и прелыми листьями, и звучало мягкое, булькающее бормотание. Здесь, в вольерах, имитирующих лесную чащу с искусственными дуплистыми деревьями, жили древесные тролли. Не громадные, тупые чудовища из страшных сказок, а существа ростом с крупную обезьяну, с корявой, шершавой, похожей на дубовую кору кожей и умными, невероятно печальными карими глазами. Их предков использовали для поиска редких трав и грибов в глубинах непролазных лесов, ведь они чувствовали магические растения инстинктивно, за версту. Мои тролли уже не работали, они просто жили, цепкими, длинными пальцами с твёрдыми, как скорлупа, ногтями перебирая игрушки из шишек, веток и обточенных камешков, которые я им приносила, наблюдая за их неторопливой, медитативной жизнью.

Запах резко изменился, став острым, хищным, с примесью железа и сухой шерсти. Я приближалась к главным, самым укрепленным вольерам. Тут были таргнийские львы. Шерхан и второй самец, Громовержец. Они лежали, подобно изваяниям, и смотрели на меня сквозь массивные прутья квадратного сечения — не с ослепляющей яростью Искры, а с глубоким, всепонимающим, усталым взглядом старых, повидавших виды воинов. Они знали, что их время торговли и перепродажи, кажется, прошло. Я оставляла их здесь как живую память, как немых стражей этого места и его истории.

Рядом, в специальном загоне с высокой ажурной решеткой и широким навесом, обитали две пары грифозейров — помесь орла и горного козла, существа с мощными крыльями и крепкими, цепкими копытцами. Их предков массово выпускали на неприступные скалы осажденных крепостей, где те могли пастись на самых кручах и служить живыми, зоркими часовыми. Мои же просто нежились на искусственных утесах из пористого камня, лениво щелкая могучими клювами и перебирая перья.

И, конечно, мой особый, самый дорогой проект — отдельный, хорошо охраняемый блок для мантикор. Комплекс из каменного здания с системой внутренних и внешних клеток, тяжелых дверей и наблюдательных окон. Ортанза была его жемчужиной, но не единственной. Была еще пара молодых, диких особей, купленных мной на последние деньги у разорившегося бродячего зверинца, — запуганных до остервенения и оттого смертельно агрессивных. С ними я работала медленно, терпеливо, шаг за шагом, как работала когда-то, почти отчаявшись, с самой Ортанзой, выказывая лишь спокойствие и последовательность.

Я закончила круг, поднявшись по узкой, крутой лестнице на самую высокую точку зверинца — старую, полуразрушенную каменную смотровую башню, уцелевшую от более древних построек. Отсюда, с продуваемой всеми ветрами площадки, было видно все: и уютные струйки дыма из труб замка, и белые, сверкающие просторы заснеженных полей, упиравшиеся в темную, зубчатую стену зимнего леса, и все эти геометрические фигуры загонов, клеток, вольеров, прочерченные на снегу. Здесь веками, холодно и расчетливо, разводили живую силу, живую броню, живое оружие. И я, Ариадна Шартанская, делала, по сути, то же самое. Я покупала, содержала и… торговала зверями.