Владелица Белых Холмов

Глава 6

После того как грифозейров увезли в предрассветной, сизой мгле, а стук тяжелых колёс грубых повозок окончательно затих в морозной дали, я направилась не в замок, не к теплу камина, а к длинным, низким конюшням. Нужно было своими глазами оценить новые приобретения — тех четырёх степных меринов, что остались у западного ограждения как первая часть платы. Они были не просто товаром, а частью теперь уже нашей жизни, и от их качества зависело многое.

Конюшни Белых Холмов располагались в длинном, приземистом каменном здании, сложенном из грубого, потемневшего от времени песчаника, с массивными дубовыми воротами, окованными полосами черного железа. Снаружи оно выглядело сурово, даже мрачно, вросшее в землю, как дот. Но внутри... внутри это было настоящее царство покоя, тепла, спокойного дыхания и глубокого, деятельного уюта. Воздух здесь был густым, насыщенным, пропахшим сладковатым овсом, сушёным горным клевером, древесной смолой от свежевыструганных стойл, кожей сбруи и здоровым, чистым потом. Свет, холодный и бледный, проникал сквозь высокие, узкие, затянутые полупрозрачным пузыристым стеклом окна под самой крышей, падая на пол золотистыми, подвижными полосами, в которых медленно кружилась мельчайшая, золотистая пыль. Тишину нарушало лишь глубокое, размеренное пофыркивание, перестук подкованных копыт по дубовому, слегка пружинящему настилу, да ленивое, умиротворяющее похрустывание сухим сеном.

И посреди этого царства, его неоспоримый хозяин и душа — Торгун.

Он стоял, слегка наклонившись, у просторного стойла с одним из новых меринов, уже расседланным, очищенным от дорожной пыли и неожиданно спокойным. Торгун был высок и невероятно широк в плечах, его силуэт даже в полумраке казался вытесанным из цельного куска горного гранита — грубым, незыблемым, вечным. Он был полуорком по отцу и полуоборотнем-волком по матери — сочетание, которое в столичных салонах сочли бы чудовищным проклятием, а здесь, на границе, где кровь смешивалась так же свободно, как воды пограничных рек, оно было просто фактом, частью пейзажа. Его кожа имела приглушенный серовато-зеленоватый оттенок, а черты лица несли грубую, скульптурную мощь орка: массивный, квадратный подбородок, тяжелые, выступающие скулы, широкий нос, однажды сломанный и сросшийся слегка криво. Но от матери, о которой он никогда не говорил, ему достались необычайно живые, пронзительные глаза цвета тёплого янтаря, сейчас прищуренные в сосредоточенном внимании, и хотя клыки были заметны, они были острыми, но аккуратными, лишь слегка выглядывающими из-под верхней губы, когда он молчал. Его волосы, тёмные и жёсткие, как конская грива, были коротко, почти под машинку, стрижены. На руках, покрытых сетью бледных, давно заживших шрамов — свидетельств схваток и работы, — играли под кожей могучие мышцы, но каждое его движение, обращённое к коню, было поразительно мягким, точным и полным необъяснимого понимания.

Он медленно, твердой ладонью поглаживал крутую, покрытую короткой шерстью шею мерина, что-то бормоча ему под нос на странной, гортанной смеси наречия степных орков и низких, ворчащих, почти звериных звуков, которые, как я давно подозревала, были диалектом его волчьей родни. Конь, диковатый, настороженный и сверкающий белками глаз ещё час назад, стоял теперь расслабленно, опустив тяжёлую голову, изредка вздрагивая кожей на боках, чтобы согнать воображаемую муху.

Услышав мои осторожные шаги по скрипящему настилу, Торгун обернулся. Его взгляд, который для чужака мог бы показаться суровым, даже угрожающим, смягчился, став почти неузнаваемо внимательным и спокойным.

— Леди Ариадна, — его голос, низкий и глухой, напоминал перекатывание гладких речных камней в глубине ущелья, но в нём не было и тени угрозы, лишь привычная, почтительная сдержанность. — Принял. Жеребцы — что надо. Кости крепкие, сухожилия тугие, как верёвки, ноги чистые, без щёток. Дух ещё дикий, степной, но ум светится. Через месяц будут знать меня и голос мой лучше, чем запах родного ветра.

Я молча подошла ближе, позволив мерину, с любопытством повернувшему голову, обнюхать тыльную сторону моей ладони. Он фыркнул, тёплый пар вырвался из его ноздрей, но он не отпрянул, лишь прислушался.

— Спасибо, Торгун. Как они перенесли дорогу? Не заморены?

— Устали, но не сломались, дух цел, — он перевёл свой янтарный взгляд на других коней, уже спокойно и деловито жующих душистое сено в своих новых, чистых стойлах. — У Гарка, сына Грома, из клана Железного Ястреба рука твёрдая, но справедливая. Скот он не мучает, ибо глупо портить хорошее железо. Этих не били понапрасну, не морили голодом в дороге. Видно по шерсти и по глазам.

В его простых, отрывистых словах звучало высшее одобрение. Я знала, что мир Торгуна делился не на расы или государства, а на тех, кто хорошо и уважительно обращается с животными, и на всех остальных. Первых он мог терпеть, со вторыми не имел ничего общего.

Я оглядела конюшню привычным, хозяйским взглядом. Всё здесь было в идеальном, почти инстинктивном порядке. Скребницы и щётки висели на деревянных колышках, как солдаты в строю, свежее сено было сложено в сухом, каменном углу ровной, плотной стеной, даже каменный пол, где не было настила, был подметён так чисто, что блестел в полосах света. Здесь царила не солдатская дисциплина страха, а естественная, идущая от глубокого понимания каждого вздоха, каждого жеста, нужного для дела и благополучия вверенных существ.

— Будешь их объезжать сам? — спросила я, уже зная ответ.

— Сначала — наблюдать, — ответил он, снова поворачиваясь к коню и ловко, не причиняя беспокойства, поднимая его ногу, чтобы специальным закруглённым крючком проверить состояние копыта. — Узнаю, кто из них лидер, кто задумчивый, а кто пуглив, как лесной заяц. Потом — знакомить с нашими землями, с запахами, с видами. Медленно. Не ломать волю. Их дух, их огонь — их главная сила. Сломаешь — получишь послушное, тупое бревно. А нам здесь, на границе, бревна не нужны. Нужны партнёры.