Владелица Белых Холмов

Глава 8

Слуги нашли её в сумерках, недалеко от первой опушки Ведьминого леса, в глубокой промоине, скрытой спутанными зарослями колючего, мёртвого кустарника. Она была почти неотличима от грязного сугроба — бледно-песочная, грязная шкура, покрытая слоем ледяного инея и запекшейся крови, сливалась со снегом и тенями. Если бы не прерывистое, хриплое, клокочущее дыхание, похожее на скрип разрываемой грубой ткани, её бы и не заметили, приняв за ещё одну кочку, поросшую бурьяном.

Мне доложили, едва я отставила тарелку после ужина. Сердце ёкнуло знакомым, тяжёлым, как свинец, предчувствием. Я накинула первый попавшийся тёплый плащ и приказала немедленно разыскать и привести Торгуна. Вместе мы спустились в нижний, подсобный зал, куда уже внесли полузамёрзшее, бездыханное на вид тело на импровизированных носилках из толстых еловых жердей.

Это была молодая самка, чуть старше котят Ортанзы, но уже не детёныш. Её крылья, одно из которых было неестественно вывернуто под невозможным углом, а другое пронизано глубоким, почерневшим по краям разрезом, похожим на удар топора, беспомощно волочились по грязному каменному полу. На боку, чуть ниже ребер, зияла рваная, страшная рана — явный след от когтей чего-то огромного и свирепого, возможно, лесного медведя-призрака, что иногда спускался с гор, или даже от стычки с другой, взрослой мантикорой за территорию. Она была ужасающе истощена, каждое ребро отчётливо проступало под тонкой, натянутой кожей, но в её глазах, мутных от боли, когда мы приблизились, вспыхнула последняя, ярая искра первобытной ярости и ужаса. Она попыталась зарычать, защищая себя, но выдала лишь тихий хрип и алый, кровавый пузырь, лопнувший на её посиневших губах.

— В живодёрню, что ли, отнести, госпожа? — неуверенно спросил один из молодых слуг, с опаской поглядывая на ядовитый, покрытый засохшей грязью хвост, который дёрнулся в последней слабой судороге.

— Нет, — отрезала я, уже опускаясь на колени рядом с ней, не обращая внимания на леденящий холод каменных плит и отвратительный запах гнили и крови. — В пустое, сухое стойло в дальней конюшне. Немедленно. Торгун, поможешь перенести и подготовить?

Полуорк, уже стоявший в дверях, молча и тяжело кивнул, его янтарные глаза, лишённые всякой сентиментальности, быстро и профессионально оценивали ситуацию с холодной практичностью полевого хирурга.

— Нужен сильный огонь в железной жаровне, много кипятка, чистые, небелёные тряпки, — перечислил он своим низким, утробным голосом, уже снимая с себя толстый тулуп. — И твои травы, госпожа. Особенно те, что с белым дурманящим корнем. И мёд, желательно липовый, много мёда. Он затянет плоть лучше любой мази.

Мы работали вчетвером, не считая несчастного зверя, всю долгую, бесконечную ночь в заброшенном дальнем стойле, которое Торгун с двумя помощниками быстро превратил в подобие лазарета. Он притащил массивную жаровню, наполнив каменный сарайчик скупым, но жизненно необходимым теплом и колеблющимися тенями. Я, накрывшись клеёнчатым фартуком, омывала ужасные раны тёплой водой с настоем кровоостанавливающих и обеззараживающих трав, смывая грязь и старую кровь, пока Торгун, обладая нечеловеческой, грубой силой, но поразительной, ювелирной аккуратностью, вправлял сломанные кости в крыле, закрепляя их лубками из тонких, гибких ивовых прутьев и полосок крепкой кожи. Мантикора почти не сопротивлялась — у неё попросту не было на это сил. Лишь тихо, по-щенячьи скулила, когда боль прорывалась сквозь пелену шока и становилась нестерпимой. Я разжёвывала небольшой кусочек липкого, горького дурманящего корня и аккуратно втирала одурманивающий сок ей в бледные дёсны. Постепенно её напряжённое, готовое разорваться от боли тело обмякло, а взгляд огромных, полных страдания глаз затуманился и закрылся.

Торгун шил. Его огромные, покрытые шрамами руки с невероятной, неестественной для их размера нежностью сшивали разорванную кожу и повреждённые мышцы на её боку толстой, просмолённой нитью, которую он обычно использовал для починки прочной конской сбруи. Он работал молча, сосредоточенно, с прищуренными глазами, будто чинил сложный, ценный механизм, а не живое существо. Я же, следуя его указаниям, густо засыпала зияющую рану на крыле и другие, более мелкие ссадины липкой, ароматной смесью густого мёда, толчёного тысячелистника и растёртых в порошок липких почек сосны — старинным, проверенным рецептом, предотвращавшим гниль и нагноение даже в самых грязных ранах.

К рассвету, когда за высоким, зарешеченным окном стойла посветлело, самое страшное было позади. Она лежала на толстом, мягком слое свежей, душистой соломы, укрытая до самых плеч старым, но чистым одеялом. Дыхание её стало ровнее, глубже, но всё ещё хрипело на вдохе, словно в груди что-то свистело. Глаза были плотно закрыты, веки подрагивали.

— Пятьдесят на пятьдесят, не больше, — хрипло, устало констатировал Торгун, отмывая свои окровавленные руки в жестяном тазу. — Раны мы почистили, кости сложили. Но слабость… и тоска. В её глазах, прежде чем она уснула, я видел не злость, а тоску. Это хуже любой ярости. От этого звери иногда умирают быстрее.

Я знала, что он прав, и от этого на душе стало ещё тяжелее. Дикий, гордый зверь, пойманный в бессилии, зависящий от чужих рук, часто угасал не от полученных ран, а от сломленной воли, от невозможности смириться со своей беспомощностью.

Следующие дни превратились в изматывающее, монотонное испытание на терпение и выдержку. Мы с Торгуном установили негласный график, дежуря у её стойла посменно, но часто наши смены перекрывались, и мы молча работали вместе. Я приносила крепкие, почти студенистые бульоны из сырого оленьего мяса и костей, вливая тёплую жижицу ей в пасть по каплям через длинную роговую воронку, стараясь не вызывать рвотного рефлекса. Торгун, с его невероятным чутьём, менял повязки, пропитанные мёдом и травами, и его чуткие, несмотря на размер, пальцы внимательно ощупывали края ран, ловя малейшие признаки жара или подозрительного уплотнения — начала воспаления. Мы постоянно, почти неосознанно, заговаривали с ней. Я — спокойно, ровным, ласковым голосом, называя её «дикаркой», «невезучей» и «упрямой девицей». Торгун — ворча, на своей странной смеси гортанных слогов и низких воркующих звуков, будто браня непокорного, но ценного жеребца, который напроказил.