Владелица Белых Холмов

Глава 9

Следующие несколько дней текли медленно, тягуче и ясно, как густой смолистый сок по шершавой коре старой сосны. В них не было ни тревожных стуков в ворота, ни неожиданных, пахнущих чужими ветрами гостей. Была лишь глубокая, размеренная, почти медитативная зимняя рутина Белых Холмов, и я погрузилась в неё с чувством, близким к благодарности, как усталый путник — в тёплую ванну.

Каждое утро начиналось в одном и том же, выверенном до минуты ритме. Ещё в синих сумерках, когда звёзды только начинали бледнеть, я, закутавшись в толстый шерстяной шаль поверх ночной рубашки, спускалась по спящим коридорам в конюшню, в наш импровизированный лазарет. Скиталица встречала меня уже не взглядом полной, беспросветной тьмы, а тихим, низким, оценивающим ворчанием где-то в глубине груди. Её раны, ужасные на вид, затягивались розовой, нежной кожей; хриплый свист в дыхании почти исчез, сменившись ровным, глубоким гулом. Я при свете коптилки меняла повязки, смазывая затягивающиеся швы едкой, пахучей мазью из еловой живицы, воска и барсучьего жира, а потом кормила её с руки — длинными, тёмно-красными полосками свежей оленины. Она ела аккуратно, почти деликатно, следя за малейшими моими движениями, её горячий, шершавый язык иногда касался моих пальцев. Потом я накрывала её поношенным, но чистым одеялом и оставляла в покое, зная, что через пару часов зайдёт Торгун со своим лаконичным, похожим на скрип дерева ворчанием и профессиональной, бесцеремонной проверкой её костей на прочность.

После — завтрак у потрескивающего камина в малой столовой. Всегда в одиночестве, с простым деревянным подносом на коленях. Крепкий, травяной чай, тёплый, ещё хрустящий хлеб из дровяной печи, ломтик острого выдержанного сыра. Я в это время просматривала аккуратные, выведенные округлым почерком записи старого управляющего, подписывала распоряжения на закупку последних партий зерна, утверждала скупое, но сытное меню на неделю вперёд для всей челяди. Скучная, монотонная, совершенно необходимая бумажная работа, от которой когда-то, в той жизни, в стеклянной коробке офиса, меня физически тошнило, а здесь, в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев, она ощущалась твёрдой, надёжной почвой под ногами, доказательством порядка.

Дальше — обязательный, неспешный обход. Сначала — к Ортанзе и котятам. Малыши, три комочка дикой энергии, уже вовсю резвились в своём загоне, гоняясь за собственными хвостами и пытаясь взлететь на жалкий метр-другой, бестолково, но с энтузиазмом хлопая мягкими, ещё не окрепшими крыльями. Ортанза, увидев меня, издавала глубокое, грудное мурлыканье, явно требуя обязательного почёсывания за ухом и у основания рогов. Я проводила с ними не меньше получаса, наблюдая за их дикой, невинной, жестокой в своей простоте игрой — лучшим противоядием от любой взрослой горечи и сложности.

Потом — остальной зверинец, от вольера к вольеру. Проверить, не обледенела ли поилка у снежных виверн, которые нежно шипели, завидев меня, и тянули перепончатые крылья к солнцу. Убедиться, что тандры получили свою порцию тёмно-серой минеральной соли в корыте, облизывая её грубыми языками с таким видом, будто вкушают изысканный десерт. Обменяться долгим, молчаливым, всё понимающим взглядом со старым Шерханом, который, лёжа на своём камне, казалось, видел мою душу, все её компромиссы и усталость, насквозь, и прощал их своим величественным безразличием. Заглянуть к древесным троллям — Иви и Морк уже благополучно вернулись из лесной экспедиции невредимыми и теперь носили в своих глазах тихое, исполненное глубокого достоинства удовлетворение от выполненного долга. Я благодарила их без слов, оставляя свежие, гибкие ветки ивы и пучки ароматных лесных трав для их неторопливого плетения.

После обеда, если не было срочных дел, наступало время для себя. Чаще всего это были долгие, тихие часы в книгохранилище. Я уже не перечитывала мифы о сотворении, а склонялась над массивными, пахнущими пылью и мудростью ветеринарными фолиантами, в пожелтевших столбцах текста выискивая хоть какое-то упоминание о восстановлении порванных сухожилий крыльев у химероподобных существ. Или же углублялась в потрёпанные трактаты по пограничной магической ботанике, пытаясь понять, как лучше ухаживать за драгоценными саженцами Чёрного Древа, вверенными мне лесом. Я трогала их тёмные, холодные стволы каждый день, будто здороваясь, — у ворот, в зверинце, в своём замкнутом дворике. Они были неподвижными, как камень, но я почти физически начинала ощущать, как их тонкие, невидимые глазу корни неторопливо прорастают всё глубже, впитывая древнюю, суровую силу этой странной земли, которую я тоже училась считать своей.

Иногда, ближе к вечеру, я просто поднималась на смотровую башню, завернувшись в самый тёплый плащ. Стояла там, не двигаясь, и глядела: на ровные струйки дымка из труб замка, на бескрайнее, сверкающее на солнце белое покрывало заснеженных полей, на резкую, чёрную линию леса на западе и призрачные, залитые розовым светом заката очертания Спящих Великанов на севере. Метель окончательно утихла, установились ясные, колюче-морозные, почти стерильные дни. Тишина вокруг была такой гулкой, такой абсолютной, что от неё начинало слегка звенеть в ушах, и этот звон был слаще любой музыки.

Вечера я теперь проводила почти неизменно у широкого камина в своей спальне, в благословенной тишине, нарушаемой лишь размеренным потрескиванием поленьев да редкими поскрипываниями древних балок. Но теперь мои руки чаще были заняты не рукоделием, а книгой. Тяжёлым, солидным фолиантом в потертом кожаном переплёте, стянутом медными застёжками, с пожелтевшими от времени, шершавыми на ощупь страницами. Чаще всего это были вовсе не романы или поэзия, а сухие, пыльные, фундаментальные труды: «Хроники Пограничных Земель империи Тарканай, том IV», «О происхождении химер и путях их сезонной миграции» некоего магистра Алдрика или свод местных легенд и поверий, собранный каким-то странствующим монахом-летописцем два века назад.