Владелица Покинутых земель

Глава 1

Два дня после Круговорота прошли в тихой, уютной лени. Мы все отсыпались, доедали праздничные пироги, запивая их травяным чаем, и просто наслаждались покоем. Даже погода словно сжалилась — мороз чуть отпустил, градусов до пятнадцати, ветер стих, и снег падал крупными, пушистыми хлопьями, укутывая усадьбу в белое безмолвие. Из труб тянулись ровные столбы дыма, и в этом неподвижном воздухе каждый звук слышался особенно отчётливо.

Верн и Альва теперь почти не разлучались. Он помогал ей с вышиванием — удивительно, но грубые пальцы оборотня со сбитыми костяшками оказались способны держать иголку, и вместе они расшивали небольшое полотенце с каким-то замысловатым узором. Верн склонял свою лобастую голову почти к самим пяльцам, высунув от усердия кончик языка, а Альва тихо смеялась и поправляла его руку. Лина крутилась рядом, подглядывая и учась, время от времени подавая то новые нитки, то напёрсток.

Гномы после праздника пребывали в благодушном настроении. Тот же вечно хмурый Торгрим пару раз улыбнулся, жуя пирог у очага. И даже затеяли новую полку в общей комнате: для книг, которые мы с Альвой перебрали. Стружка от рубанка так и вилась по полу, пахло свежим деревом, а Астор всё ворчал, что эльфийские фолианты слишком тонкие и на них стыдно ставить нормальный гномий шип, но полку делал на совесть — вымеривал каждый паз.

Эльза с Ильминой перебирали припасы в кладовой, раскладывая мешочки с крупой, связки трав и закатанные банки с соленьями по полкам, радуясь, что теперь можно не экономить каждую крошку. Орчиха даже начала поговаривать, что весной можно будет завести кур: императорских продуктов надолго не хватит, а своё хозяйство никогда не помешает.

Ольгерра, как всегда, проверяла защиту — обходила границу барьера с утра и перед закатом, прикладывая ладонь к невидимой глазу стене, но теперь больше для порядка: после моего пробуждения твари обходили усадьбу стороной, и даже привычные ночные шорохи вдали, возле леса, словно притихли.

На третий день после праздника, ближе к вечеру, я сидела в своей комнате с книгой, откинувшись на подушки у тёплой печи, когда внутреннее чутьё вдруг кольнуло. Я отложила свиток — это был старый трактат о защитных рунах, найденный среди прочего хлама — и прислушалась. Где-то на границе барьера, на самой дальней его оконечности, у южной тропы, где лес подступал ближе всего к усадьбе — чужое присутствие. Не агрессивное, но живое. И очень слабое — едва теплилось, как уголёк в золе.

Я спустилась вниз. Ольгерра уже стояла у двери, вглядываясь в сумерки.

— Там двое, — сказала она негромко, не оборачиваясь. — Женщины. Почти без сил. Одна ранена — рана глубокая, старая, уже загноилась. Горгульи, кажется, в человеческом облике. Просят помощи. Голос слабый, но разобрать можно.

Мы вышли на крыльцо. Ступени припорошило свежим снегом, перила обледенели. У границы барьера, прямо в сугробе по колено, стояли две фигуры. Они еле держались на ногах, опираясь друг на друга, и даже сквозь падающие хлопья было видно, как они дрожат. Одежда — когда-то добротная, тёмного добротного сукна, с меховой оторочкой — теперь висела лохмотьями, кое-где пропитанная кровью, задубевшей и почерневшей на морозе. Ни сумок, ни котомок, ни даже походных посохов — ничего.

— Открывай, — велела я Ольгерре.

Барьер разомкнулся с тихим, едва слышимым звоном, и женщины шагнули внутрь. Вблизи они выглядели ещё ужаснее. Обе — высокие, статные, с неестественно бледной кожей, на которой проступала синева под глазами, и глазами необычного, янтарного оттенка, сейчас казались тусклыми и запавшими. Горгульи — я знала о них немного из книг и отрывочных рассказов: днём они могут принимать человеческий облик, ночью, при необходимости, обращаются в каменных стражей, и кожа их делается твёрдой, как скала. Опасные воины, если надо, сейчас это были просто две израненные, замерзающие женщины, у которых не осталось ни сил, ни надежды.

Старшая, с седыми прядями в тёмных волосах, припадала на правую ногу — штанина была разодрана в клочья, и сквозь ткань виднелась глубокая рваная рана, края которой почернели не то от грязи, не то от начавшегося заражения. Она не опиралась на дочь, нет, та скорее висела у неё на плече, и старшая тащила обеих. Младшая, совсем ещё молодая на вид, с тонкими чертами лица и длинной косой, выбившейся из-под оборванного капюшона, едва держалась на ногах — лицо бледное до синевы, губы почти белые, на виске запёкшаяся кровь, наползающая на бровь коркой.

— Хозяйка... — прошептала старшая, падая на колени прямо в снег, и этот стон резанул по ушам. — Помоги... Ради всего святого... Мы не враги... Мы никого не тронем... Дай только отогреться...

— В дом, быстро! — скомандовала я, и мой голос прозвучал резче, чем хотелось.

Верн, каким-то чудом оказавшийся рядом, мгновенно подхватил старшую под руку, Ольгерра — младшую. Их занесли в кухню, где ещё не догорел очаг, усадили поближе к огню на лавку, подстелив овчину. Эльза уже несла горячий настой из кипрея и облепихи — её фирменное согревающее, — Ильмина, забыв о хромоте, семенила следом с чистыми тряпками, кувшином с тёплой водой и глиняной плошкой с медом. Гномы принесли ещё дров — поленья так и сыпались из рук, но никто не ворчал, — подбросили в очаг, пламя взметнулось выше.

— Пейте, — Эльза, играя роль командира, сунула женщинам горячие кружки, обжигая собственные пальцы. — Маленькими глотками. Согревайтесь. Не торопитесь.

Старшая послушно пила, но руки её дрожали так, что расплескала половину себе на грудь, на лохмотья — пар пошёл от мокрой ткани. Младшая вообще не могла удержать кружку — пальцы не слушались, сжимались и разжимались в судороге — Верн подхватил, поднёс к её губам сам, осторожно, как оленёнка поят, придерживая за затылок.