Владелица старинной усадьбы

Глава 8

Следующие несколько дней превратились в сплошную, изматывающую череду упорного труда, невзирая на непрерывные, ледяные дожди, затянувшие небо серой, непроглядной, низкой пеленой. Воздух был густым от влаги, пропитан запахом прелой листвы, сырой шерсти и дыма, который тут же прибивало к земле. Джек, закутавшись в просмоленный, отталкивающий воду плащ, разъезжал по размытым дорогам между деревнями, разнося весть о моем предложении. Я представляла, как он, сидя в седле под монотонным, холодным ливнем, говорит с людьми на их языке — прямо, без прикрас, глядя в глаза, полные скепсиса и отчаяния.

Марта с Эльзой и Анной, сбившись с ног, занимались перевозкой и учетом припасов из тайника. Я слышала их приглушенные, почти благоговейные возгласы, доносившиеся из каменных кладовых, когда они, наконец, смогли вдохнуть чистый, сладковатый аромат настоящей, свежей муки и увидеть восковую, гладкую поверхность сыров, не тронутых временем. В своем кабинете, при свете коптящей свечи, я составляла бесконечные, уточняемые списки: что уже вынесено, что осталось под стазисом, что срочно требуется для обустройства будущих постояльцев. Дрова для отопления новых помещений, солома для набивки матрасов, грубые одеяла, лишние горшки и миски… Голова шла кругом от этой внезапно обрушившейся организационной работы, знакомой и чужой одновременно.

И вот, наконец, в одно промозглое утро, к усадьбе потянулись первые повозки. Не поток, не толпа, а всего несколько утлых, скрипучих телег, запряженных тощими, уставшими лошаденками, едва бредущими по грязи. Я стояла у высокого окна в гостиной, сжимая в холодных, побелевших пальцах край тяжелой, пыльной занавески, и наблюдала. Сердце сжималось от щемящей, почти физической жалости и странного, горького облегчения: они приехали. Значит, доверились.

Людей, вопреки самым мрачным моим внутренним прогнозам и осторожным оценкам Джека, оказалось не так уж много. Всего тридцать пять душ. Но каких…

Не дожидаясь, пока их приведут, я накинула плащ и вышла на крыльцо, кутаясь в него от пронизывающего, влажного ветра. Джек, мокрый насквозь, с каплями воды, стекающими с полей шляпы, представлял их по мере того, как они, помогая друг другу, вылезали из грязных повозок, робко и опасливо озираясь на мрачный, облупившийся фасад усадьбы, которая теперь должна была стать их пристанищем.

— Старик Карл, из Заречья, — кивнул Джек на седого как лунь, беззубого мужчину, который с трудом, дрожащими руками, держался на ногах, опираясь на самодельную, обугленную на конце палку. Его спина была скрючена в дугу непосильным трудом, а глаза, тусклые и слезящиеся от ветра, смотрели куда-то мимо меня.

— Мальчик Томас, сирота, родичи померли в прошлую зиму, — мальчуган лет семи-восьми, с огромными, как блюдца, испуганными глазами на исхудавшем, грязном лице, закутанный в чужой, слишком большой для него, прогорклый тулуп, из которого торчали тонкие, как прутики, ручки.

— Мариса, — Джек указал на женщину, сидевшую в телеге, укутанную в лохмотья. Она не двигалась, не пыталась встать, просто смотрела перед собой пустым, выцветшим взглядом, будто уже умерла внутри. Ее левая нога ниже колена была уродливо скрючена и замотана в грязные тряпья. Рядом с ней, прижавшись, сидела девочка лет пяти, Лерина, ее дочь, которая не отходила от матери ни на шаг, держась за ее холодную руку.

— Брат и сестра, Эмиль и Клара, из-под Мельничного, — двое детей, десяти и восьми лет, держащихся за руки так крепко, что, казалось, их не разорвать. Оба с бледными, восковыми, не по-детски серьезными лицами, на которых застыла печать преждевременного горя.

И так далее. Двенадцать детей с глазами, полными немого страха и затаенной, робкой надежды. Десяток стариков и старух, от которых остались лишь пергаментная кожа да хрупкие кости, да едва тлеющая искра жизни в глубине потухших, уставших от страданий взглядов. И калеки — мужчины с изувеченными на лесных работах или в драках руками, зажившими криво, женщины с подорванным многочисленными родами и голодом здоровьем, сгорбленные, с беззвучным кашлем.

Внутри у меня все переворачивалось и холодело. Это не была радость или торжество. Это была тяжелая, давящая, как свинцовый слиток, ответственность, опустившаяся на плечи. Я смотрела на этих людей — на самых слабых, самых беззащитных, тех, кого в жестокой, беспощадной борьбе за выживание их же семьи, возможно, были готовы мысленно или даже на деле оставить за бортом, — и с леденящей ясностью понимала, что теперь их хрупкие, оборванные жизни в моих руках. Мое решение, мой расчетливый управленческий ход из разряда абстрактных планов и списков окончательно и бесповоротно превратился в судьбы живых, дышащих, страдающих людей, которые теперь смотрели на меня как на последнюю надежду.

— Отведите их в трапезную, — тихо, но четко, сквозь шум дождя, распорядилась я Марте, стоявшей рядом, закутанной в свой неизменный темный платок. — Пусть повар и кухарки накормят всех досыта горячей, наваристой похлебкой прямо сейчас. И организуйте размещение немедля. Стариков и женщин с малыми детьми — в тех комнатах на первом этаже, что рядом с кухней и печкой. Детей постарше и подростков определите в бывшую классную на втором, пусть пока все вместе.

Марта кивнула, ее быстрые, цепкие глаза уже оценивали толпу, и она засуетилась, отдавая отрывистые приказы подошедшим служанкам, которые робко совали вновь прибывшим в руки куски грубого, но сухого хлеба.

Я осталась на крыльце, пока мокрый, пронизывающий до костей ветер трепал полы моего плаща и забивал за воротник ледяные капли. Тридцать пять ртов, тридцать пять истощенных тел, тридцать пять пар глаз, в которых читалась лишь покорность судьбе. Это было много, невероятно много для полуразрушенного хозяйства. Но теперь, с запасами в тайнике, это не было безнадежно. Это была колоссальная, но решаемая логистическая и хозяйственная задача. И, глядя на тонкую спину маленького Томаса, который, заходя в темный проем двери, впервые за долгое время неуверенно улыбнулся, поймав доносящийся из глубины дома жирный, дразнящий аромат настоящей еды, я почувствовала, что, возможно, это было не просто правильным стратегическим решением. Возможно, в этом жестоком мире, где выживал сильнейший, это был единственный по-настоящему человечный, нерасчетливый поступок, который я могла и должна была совершить. И в этом осознании была своя, горькая и холодная, как этот ноябрьский день, правда.