Владелица старинной усадьбы

Глава 9

Зима в том году вломилась раньше срока, с наглым и бесцеремонным видом захватчика, не дав опомниться. Еще вчера земля была черной, живой от дождей, а сегодня утром мир за окном резко побелел, застыл в хрустальном безмолвии и замолчал. Первый снег, не пушистый и легкий, а тяжелый, мокрый и слепляющийся, укрыл все — и непросохшую грязь дворов, и жухлую, поникшую траву, и жалкие, собранные в последнюю минуту кучи кореньев у стен сарая. Он лег недели на две-три раньше обычного, по словам Марты, словно спеша запереть нас в холодном, белоснежном плену и отрезать от последних даров осени.

Именно в такое тихое, давящее снежной тяжестью утро Джек, отряхивая с плеч и шапки колючую снежную крупу и оставляя на полу темные влажные следы, доложил мне в кабинете, под низкий, завывающий аккомпанемент ветра в печной трубе:

— По моим скрупулезным подсчетам, госпожа, до весны должны дожить все. И в усадьбе, и в деревнях. Зерно, смешанное с лебедой, коренья, да найденные припасы... Если не случится чего из ряда вон — мора, пожара, набега диких зверей, — до первой травы дотянем. А там уж первая лебеда взойдет, сныть, крапива молодая... В общем, до нового урожая, с божьей да вашей помощью, доживем. Без потерь.

Я покивала, не отрывая взгляда от причудливых морозных узоров на заиндевевшем стекле. Его слова, простые и тяжеловесные, были подобны теплой, ватной шали, которую набросили на закоченевшие плечи. Острый, режущий, ежедневный страх голода, грызущий под ложечкой, наконец-то отступил, превратившись в тупую, фоновую, привычную тревогу о тысяче мелких бытовых проблем. Да, мы выживем. Физически. Но это выживание висело на тонком волоске найденного чужого клада, а не на прочном фундаменте своего труда.

— В следующем году, — тихо, почти про себя, сказала я, глядя на то, как за окном медленно кружится снежная пыль, — надо будет все менять кардинально. И с заготовкой припасов, и с методами консервирования, и с отбором семян... Со всем хозяйством. — Я с усилием повернулась к нему, к его красному от мороза лицу. — Надеюсь, год выдастся урожайным. И спокойным.

Джек лишь глубоко, со свистом вздохнул в ответ — красноречивее любых слов и прогнозов. В этом непредсказуемом мире надежда на добрый урожай была сродни тихой, ежедневной молитве, которую шептали, глядя на небо.

Мы решили, как на военном совете, больше не тревожить главный тайник, оставшийся под землей и снегом. Жить будем тем стратегическим запасом, что успели перетащить в усадебные кладовые до прихода снега. Эти припасы, аккуратно разложенные по полкам и сундукам, стали нашим якорем спокойствия, материальным доказательством того, что завтра наступит. Каждая висящая на крюке копченая рыбина, каждый запечатанный воском круг сыра, каждый туго набитый мешок муки были теперь на строгом счету, но этого счета, при нашей экономности, хватало на всех.

А впереди, как далекий, но теплый маячок в зимней тьме, был Сантаран — местный, глубоко почитаемый праздник зимнего солнцеворота и Нового года. По поверьям, укоренившимся в здешних людях глубже, чем корни вековых дубов, до Сантарана не стоило начинать ничего серьезного, рискованного, что могло бы повлиять на судьбу. Все важные дела — от закладки нового дома до дальних торговых поездок, от крупных покупок до... начала опасных исследований — старались отложить на период после праздника, когда старый год окончательно умрет, а новый, чистый и полный сил, вступит в свои права.

Исследование оставшейся, неведомой части потайного хода, безусловно, было делом из ряда серьезных и рискованных. Кто знал, что таится в тех неисследованных, уходящих вглубь земли ответвлениях? Завалы, ловушки, или, того хуже, что-то живое? Нет, нарушать древние, проверенные временем традиции я, чужая в этом мире, не стала. Интуиция подсказывала, что это мудро. Решила твердо отложить это предприятие до времени после Сантарана. А может, и до самой весны, когда снег сойдет, земля оттает и обсохнет, облегчив и осветлив любое начинание. Пусть тайны подождут. Сейчас важнее было сохранить и обустроить ту жизнь, что теплилась над ними.

И сейчас, глядя на неистовую метель за окном, я чувствовала не прежний леденящий страх, а странное, непривычное спокойствие, тяжелое и глубокое, как снежный покров. Дом был полон — не вещами, а дыханием, шорохами, жизнью. В каминах на первом этаже ровно трещали спасенные нами, хорошо просушенные дрова. В кладовых, под надежными замками, лежало пропитание не на дни, а на месяцы. А впереди, как огонек в стуже, был праздник, который мы, вопреки всему — нищете, отчаянию, зиме — встретим вместе, единым целым: усадьба и деревня.

Следующие несколько дней зима окончательно вступила в свои права, развернувшись на полную, беспощадную мощь. Снег шел, почти не переставая, плотными, слепящими белизной пеленами, засыпая дороги до уровня плетней и превращая знакомый лес в хаотичное, безликое нагромождение белых холмов и причудливых фигур. Ветер завывал в печных трубах старой усадьбы, словно голодный, разъяренный волк, а на стеклах окон, несмотря на упрямое тепло от каминов, снова и снова возникали, таяли и нарастали вновь причудливые ледяные узоры — морозные папоротники и цветы, распускавшиеся в глубокой тишине морозных ночей.

Но здесь, внутри, за толстыми, полутораметровыми каменными стенами, жизнь не замирала, а била ключом. Теперь, когда народу прибавилось втрое, усадьба напоминала переполненный, шумный, но слаженно живой улей. Прислуге, получившей нежданных, но усердных помощников, стало дышать намного легче — физически и морально. Дети бегали по длинным, темным коридорам, выполняя мелкие поручения, их быстрые шаги отдавались эхом. Старики, расположившись на своих местах у теплых очагов, сосредоточенно занимались посильным ремеслом, а женщины, собравшись компаниями, помогали на кухне и в прачечной, их голоса сливались в ровный, деловой гул. И дела, несмотря на лютую, свирепую погоду за окном, спорились и шли куда быстрее и веселее, чем в те тягостные, полупустые и молчаливые осенние дни. От былого гнетущего, мертвого молчания не осталось и следа — его сменил постоянный, живой фон: перекличка голосов, скрип половиц под множеством ног, звон посуды и даже редкий, сдержанный смех, прорывающийся сквозь усталость.