Владелица старинной усадьбы

Глава 10

Следующие несколько недель пролетели в сумасшедшем, но радостном вихре приготовлений, который захватил всю усадьбу без остатка, от погребов до чердака. Зима окончательно, наглухо заперла нас в наших белых, безмолвных владениях. Снег, непрерывно падавший густой, колючей пеленой, занес все дороги и тропы так, что даже глубокий след от тяжелых саней безнадежно утопал и исчезал в метровых, рыхлых сугробах за несколько часов. Мы были полностью отрезаны от внешнего мира, как на необитаемом острове. Ни почты, ни случайных замерзших путников, ни даже тревожных или утешительных вестей из соседних, таких же занесенных поместий. Даже Джек, обычно такой надежный и доступный, не мог пробиться на своей выносливой лошади через снежные завалы к нашему порогу. Эта абсолютная изоляция была одновременно и тревожной, щекочущей нервы, и странно умиротворяющей. Весь наш мир теперь заключался в этих каменных стенах, под низким серым небом, и мы были предоставлены только самим себе, своей изобретательности и запасам.

И этот маленький, замкнутый мир с невероятным, почти отчаянным рвением готовился к Сантарану. Подготовка стала лучшим лекарством от зимней тоски и подсознательного страха перед бесконечной стужей за стенами.

Марта, наша обычно сдержанная экономка, превратилась в настоящего, неумолимого полководца праздника. Она с ключами в руках хозяйничала в кладовых, скупо и расчетливо выкраивая из стратегических запасов щепотку душистого меда, меру белой муки и горсть засахаренных сухофруктов для особой праздничной выпечки. Вскоре по всем этажам усадьбы пополз умопомрачительный, дразнящий аромат имбиря, корицы, кардамона и жареных лесных орехов — повар Агафья и его юные помощники, среди которых вертелась и Лерина, день и ночь пекли в огромной печи темные пряничные домики, украшенный изюмом, и рассыпчатое печенье в форме звезд, месяцев и снежинок.

Дети, под неусыпным, но добродушным руководством Анны и Ольги, с восторгом мастерили украшения. Они собирали принесенные дворовыми мужчинами из ближнего, засыпанного леса еловые и сосновые ветки, еще пахнущие хвоей и холодом, и плели из них грубоватые, но душистые гирлянды. В углу комнаты весело щелкали зубами орехи: ядра бережно собирали для выпечки, а половинки скорлупок, позолоченные с помощью тончайшего, потускневшего от времени листка из старого бабушкиного запаса, превращались в сверкающие в огне камина диковинные подвески. Старик Карл, наш главный корзинщик, показал старшим детям, как плести из соломы и отмоченного лыка причудливые фигурки — так называемых «сантаранских духов», символы всего старого и плохого, уходящего года, которых по древней традиции следовало сжечь в главном камине в самую долгую ночь.

Я тоже не оставалась в стороне. Достала из дальних сундуков несколько рулонов относительно нарядной, но вышедшей из моды ткани — тяжелого бордового бархата с вытертыми местами и плотного штофа с причудливым, выцветшим узором. Мы с Марисой, ее пальцы ловко орудовали иглой, и несколькими другими женщинами кроили и шили при свете масляных ламп, превращая старые портьеры в нарядные, хоть и небезупречные скатерти, а пестрые обрезки — в простые, но яркие ленты и банты для украшения главного зала.

Вечерами, когда основные дневные работы были закончены и ужин съеден, мы собирались в самой большой, теперь уже украшенной гостиной. Кто-то из дворовых, возможно, старый скрипач Мирон, тихо, с расстроенной струной, наигрывал на своей скрипке незамысловатые, задумчивые мелодии, женщины, укачивая младших, напевали монотонные, но уютные сантаранские песни о возвращении солнца, а дети, уставшие за день от восторга и труда, засыпали прямо на разбросанных по полу подушках и овчинах у камина, убаюканные теплом, мерцанием огня и монотонным жужжанием голосов.

И хотя за толстыми стенами по-прежнему выл и скребся ветер, а метель забивала снегом каждую щель в ставнях, внутри усадьбы царила особая, плотная, почти осязаемо теплая, семейная атмосфера. Мы, такие разные — бывшая горожанка, служанки, крестьяне, старики, пережившие голод, и дети, видевшие смерть, — вместе, стежок за стежком, создавали свое собственное, хрупкое чудо, маленький оазис света, запахов и тепла в безмолвной белой стуже. И в этом общем, почти ритуальном ожидании праздника, в этих совместных, умиротворяющих хлопотах, я впервые за долгое время почувствовала не просто груз ответственности или расчетливую удовлетворенность, а нечто большее — зарождающееся чувство общности, настоящего дома и тихой, глубокой, как зимний сон, радости, которая казалась крепче и надежнее любой стужи.

Канун Сантарана мы встретили, как и полагалось в этих краях — шумным, тесным застольем в большой гостиной, куда смогли вместиться если не все, то очень многие, прижавшись друг к другу плечами. Длинные, грубо сколоченные на скорую руку из старых досок столы, застеленные нашими самодельными скатертями, буквально ломились от простых, но невиданных яств. Конечно, это не была барская роскошь, но после месяцев строжайшей экономии и скудной еды жареный окорок с хрустящей шкуркой, дымящаяся густая похлебка с крупными кусками мяса, настоящий пшеничный хлеб без горькой примеси лебеды и душистые, темные пряники казались настоящим пиршеством. Даже у самых угрюмых, замкнутых в себе стариков на морщинистых лицах появлялись растерянные подобия улыбок, а детишки, разомлевшие от непривычно обильной еды и уютного тепла, засыпали прямо на деревянных скамьях, положив головы на столы.

Кульминацией вечера стал древний ритуал сожжения «сантаранских духов» — тех самых соломенных кукол, символизирующих голод, холод, болезни и прочие беды старого года. Когда Марта торжественно бросила их в разгоревшийся камин, и они ярко, с сухим треском вспыхнули, в зале воцарилась на мгновение полная, затаившая дыхание тишина — все, от мала до велика, загадывали сокровенные желания, глядя на то, как жадный огонь пожирает и превращает в пепел прошлые невзгоды.