Владелица старинной усадьбы

Глава 11

Спускаясь по широкой, скрипучей лестнице, я старалась унять легкое, предательское волнение, сжимая холодные перила. Мысль о незваном госте, проникшем в нашу крепость сквозь снежную блокаду, не сулила ничего хорошего, только тревогу и новые проблемы. Я вошла в малую гостиную — не самое роскошное, но самое презентабельное помещение, где обычно принимала самых важных (и редких) посетителей.

У большого камина, где уже ярко пылали принесенные Эльзой дрова, спиной к огню, стоял незнакомец. Он был относительно молод, лет тридцати пяти-сорока, и поразительно, почти неестественно красив — будто сошедший с парадного портрета: резкие, правильные черты бледного лица, гладко зачесанные назад темные, с легкой проседью у висков волосы, тонкие, сдержанно насмешливые губы. Его дорожный плащ из тонкого, темно-синего, почти черного сукна, отороченный серебристым мехом горностая, был безупречен, без единой потрепанной нитки, несмотря на недавнюю метель — снег с него уже стаял, лишь легкая влага блестела на мехе. В его безукоризненной осанке, в манере чуть откинуть голову и смотреть слегка сверху вниз, сквозила привычная, врожденная власть и превосходство. Аристократ. Самый настоящий, наряженный с иголочки, и от этого еще более чужой в нашей поношенной, простуженной усадьбе.

— Госпожа Иртова? — его голос был низким, бархатным, вежливым до холодности, но с легкой, не скрываемой снисходительной ноткой. Он слегка, едва заметно, склонил голову в подобии поклона, но не сделал ни шага мне навстречу, будто ожидая, что я подойду первой. — Позвольте представиться. Я — граф Ричард фон Артанаур. Прибыл по особому поручению Его Императорского Величества.

Мое сердце замерло, а потом гулко, тяжело ударило в ребра. Император? Что, в каком страшном сне, могло связать императора, властелина половины континента, с этим забытым богом и людьми, затерянным поместьем на краю света?

— Чему обязана столь неожиданному и... высокому вниманию? — спросила я, заставляя свой голос звучать ровно, сохраняя внешнее спокойствие, хотя ладони стали ледяными и влажными.

— Мне поручено вступить во владение этими землями и этой усадьбой от имени короны, — объявил он четко, словно зачитывая указ, и его слова повисли в теплом воздухе комнаты, словно острые осколки льда. — По высочайшему императорскому указу, все владения рода Иртовых, ввиду его полного и документально подтвержденного угасания, отходят в казну для последующего перераспределения.

В висках застучала навязчивая, громкая дробь. Угасание? Но я же здесь, живая. Я — последняя Иртова, пусть и по воле абсурдного случая.

— Вы ошибаетесь, граф, — холодно, отчеканивая каждое слово, ответила я, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Род не угас. Я стою перед вами. Я — Виктория Андреевна Иртова, законная единственная владелица этого поместья и всех прилегающих земель.

На его идеальном, словно высеченном из мрамора лице впервые появилось живое выражение — легкое, высокомерное недоверие, смешанное с вежливым сожалением.

— Сударыня, будьте так добры понять, — заговорил он, смягчая тон, как говорят с ребенком, — все документы о наследовании и подтверждении родства были утеряны или уничтожены более двадцати лет назад, в Смутное время. В императорских архивах нет никаких актуальных сведений о выживших потомках...

— Но они есть у меня, — перебила я его, резко повернувшись и подойдя к старинному бюро из черного дерева. Дрожащими от волнения и ярости, но на удивление твердыми руками я нажала на знакомую мне скрытую пружину, открыла потайной ящик и достала оттуда не просто пожелтевший, а потемневший от времени, но идеально сохранившийся пергамент с тяжелой, не сломанной восковой печатью рода Иртовых. Я нашла его в том же тайнике, что и ключи, завернутым в промасленную ткань. Я протянула его графу, и мой взгляд встретился с его. — Вот мое свидетельство о рождении, заверенное архивариусом столицы, и завещание моего двоюродного деда, последнего официального владельца, где он ясно именует меня своей единственной кровной наследницей и преемницей.

Граф фон Артанаур взял документ с выражением легкой, вежливой скуки, как берут ненужную бумажку. Но, пробежав глазами выцветшие, но четкие строки готического письма и пристально изучив сложную, двустороннюю печать, его лицо резко изменилось. Надменная маска сползла, сменившись сначала изумлением, затем — резкой, плохо скрываемой досадой, будто он промахнулся в верной игре. Он поднял на меня взгляд, и теперь в его темных, холодных глазах читалось неподдельное смущение и досада.

— Прошу принести вам мои глубочайшие извинения, госпожа Иртова, — произнес он, и его бархатный голос впервые за весь разговор звучал ровно, без тени снисхождения или игры. — Похоже, в императорской канцелярии допустили непростительную, грубейшую ошибку. Мы были абсолютно убеждены, что род пресекся. Мое вторжение в ваш дом в такой час... совершенно неуместно.

С этими словами он сделал нечто совершенно невообразимое. Он резким, отточенным жестом вынул из складок плаща небольшой, не толще монеты серебристый диск с тонкой гравировкой, бросил его на ковер перед собой. Диск с легким, высоким, как хрусталь, звоном раскрылся в воздухе, образуя сияющий, переливающийся всеми оттенками синего и серебра круг диаметром около двух метров. Воздух вокруг затрепетал, запахло озоном, горьким миндалем и неожиданной сладостью цветущей сирени. Свет от портала отбрасывал на стены и потолок бегущие, живые тени.

— Еще раз прошу прощения за причиненное беспокойство, — произнес граф, и прежде чем я успела найти слова или сделать хоть движение, он шагнул в сияющую, пульсирующую плоскость, даже не оглянувшись.