Владелица старинной усадьбы

Глава 13

Весь остаток дня я провела в ледяном, безмолвном книгохранилище, листая пожелтевшие, шершавые страницы, от которых пахло плесенью и забытыми клятвами. Я выписывала в свою тетрадь имена, даты, титулы, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, скрытую связь, брачный договор или старую службу, связывающую мой нищий род с сияющим императорским домом. Но чем глубже я копалась в хрониках, тем яснее и безрадостнее становилась картина: Иртовы были всего лишь мелкими, провинциальными дворянами, верными, но не блестящими вассалами, чьи имена мелькали в списках ополчений или в качестве свидетелей на второстепенных грамотах. Они никогда не играли значимой роли при дворе, не заключали браков с высшей знатью, не отличались ни особыми подвигами, ни громкими преступлениями. Эта историческая незначительность лишь усиливала леденящую тревогу: почему тогда мы сейчас интересны?

К вечеру голова гудела от обилия чужих имен, титулов и дат, глаза саднило от тусклого света лампы и мелкого почерка. Я с трудом проглотила принесенный ужин в своем кабинете — холодную дичь и хлеб, — почти не чувствуя вкуса еды, и, ощущая полнейшее, тошнотворное изнеможение, как после многочасового экзамена, отправилась в спальню.

Сон накатил на меня сразу, как черная, тяжелая волна, утягивая в беспокойные глубины. И мне приснилось...

Я стою в центре огромного, абсолютно белого, лишенного теней зала. Нет окон, нет дверей, никаких украшений — только идеально гладкие, матовые стены, уходящие в белесую, нечитаемую высь. И в этом безмолвном, давящем пространстве, на простом, грубом деревянном стуле, сидит он — Альтанэр IV. Его лицо такое же, как на той потускневшей гравюре в справочнике — аскетичное, с резкими скулами, тонкими губами и внимательными, невероятно пронзительными глазами цвета зимнего неба. Но во сне эти глаза были совершенно лишены всякой человечности, тепла или даже простого любопытства. Они горели холодным, аналитическим, безэмоциональным светом, словно два отполированных осколка арктического льда, вобравшие в себя весь свет и не отдающие ничего.

Он не двигался, не шевелил губами. Но его голос, низкий и безличный, звучал у меня прямо в костях черепа, гулкий, резонирующий и безжалостный.

«Кто ты?»

Я пыталась ответить, вытащить из памяти заученную, простенькую легенду о дальней, бедной родственнице, вернувшейся в родовое гнездо, но губы онемели и не повиновались, будто зашитые.

«Откуда ты пришла на самом деле?» — его мысленный голос нарастал, становясь не просто звуком, а болезненным давлением на виски, на глазные яблоки.

Белые, бесконечные стены вокруг начали неслышно, но неотвратимо сжиматься, сокращая пространство.

Я чувствовала, как мои собственные, самые сокровенные воспоминания вытягиваются из меня болезненными, липкими нитями, как паутина из раны. Я видела обрывочные, яркие вспышки — слепящий свет фар грузовика в ночном городе, зияющую черноту люка под ногами, холодный каменный пол заброшенной часовни, где я очнулась. Запахи бензина, ржавчины, ладана.

«Ты не от мира сего. Ты — чужая. Пришелица. Самозванка».

Это последнее слово прозвучало не как вопрос, а как плоский, окончательный приговор. Я пыталась крикнуть, отрицать, вырвать свой собственный голос из парализованного горла, но не могла издать ни звука, лишь беззвучное движение губ. Взгляд императора, неподвижный и всевидящий, прожигал меня насквозь, видя каждую мелкую ложь, каждую спрятанную тайну, каждую нестыковку в моей истории. Он видел ту жизнь: серый офисный кубик, потрескавшиеся обои «хрущёвки», экран компьютера, мое подлинное, усталое земное лицо в зеркале лифта.

«Говори правду. Почему ты здесь? Кто тебя прислал? Какую цель преследуешь?»

Давление в голове стало невыносимым, белые стены вплотную придвинулись, готовясь раздавить в тесном, безвоздушном пространстве. Я закричала беззвучным, внутренним криком, от которого, казалось, лопнут сосуды в глазах...

И проснулась. Резко, с судорожным вздохом, села на кровати. Сердце колотилось дико и гулко, будто огромный молот бьет изнутри по ребрам, пытаясь вырваться наружу. Простыня подо мной была холодной и мокрой от липкого пота. В пересохшем горле стоял тугой, болезненный ком. Я обхватила себя руками, стараясь унять мелкую, предательскую дрожь, бившую по всему телу.

За окном еще стояла глубокая, густая ночь, лишь слабый лунный свет серебрил край оконного переплета. В усадьбе было тихо, только где-то далеко скрипнула половица. Но ощущение того пронзающего, безжалостно-аналитического взгляда, того безмолвного давления, не отпускало, висело в темноте комнаты, как призрак. Это был не просто случайный кошмар от переутомления. Это было интуитивное, облеченное в образы предупреждение. Подозрительный, дотошный, все раскладывающий по полочкам ум императора, о котором я читала в сухих строчках справочника, в моем сне обрел форму самого настоящего магического допроса с пристрастием.

Я с леденящей ясностью понимала, что на предстоящей аудиенции мне придется быть безупречной, выверенной до мельчайшего вздоха. Любая фальшь, любая микроскопическая ошибка, любое дрогнувшее веко могут стоить мне не только этого обретенного поместья, но, возможно, и свободы. Или жизни. Он подсознательно искал самозванку, нарушителя порядка, аномалию. А я, по самой сути своего происхождения, ею и была. Теперь мне предстояло убедить в обратном самого проницательного и могущественного человека империи, чей взгляд во сне видел меня насквозь. Задача казалась не просто сложной, а граничащей с безумием.