Владыка Ваньгу и Звёздный Дождь (wàn Gǔ Xīng Yǔ)

Пролог. Сломанная Луна

В покоях Дворца Цзансин Гун или Дворца Погребённых Звёзд пахло сандалом, дорогим вином и гнилью. Гнилью пахло не от стен и не от еды — этот сладковатый, тошнотворный запах исходил от самой души Бай Синъюй. Или от того, что от неё осталось.

Она сидела перед огромным бронзовым зеркалом, пока две служанки молча расчесывали её волосы. Серебряные пряди, когда-то бывшие гордостью клана Бай, струились по пальцам служанок, как жидкий металл. На Синъюй было надето ханьфу цвета утренней зари — нежнейший персиковый шёлк, расшитый золотыми фениксами. Ткань стоила больше, чем годовой доход небольшой деревни. На шее, скрывая старые синяки, лежало тяжёлое ожерелье из кровавой яшмы.

— Прекрасна, — раздался тихий, мелодичный голос от дверей. — Идеальная кукла.

Бай Синъюй не дрогнула. Она смотрела в своё отражение, но видела там незнакомку. У женщины в зеркале была безупречная кожа, натертая маслами, и пустые, остекленевшие глаза. Глаза рыбы, выброшенной на берег и давно переставшей биться.

В комнату вошла Бай Лянь. Младшая сестра была воплощением жизни. В её волосах сверкали драгоценные шпильки, щёки рдели румянцем. Она подошла сзади, положила руки на плечи Синъюй и наклонилась к самому уху.

— Владыка Ваньгу сегодня в хорошем настроении, — прошептала Лянь, глядя на их отражения. — Он сказал, что ты наконец-то набрала вес. Кости больше не торчат. Генералу Чжао понравится. Он, знаешь ли, любит помягче.

Пальцы Лянь, унизанные кольцами, больно сжали плечо Синъюй.

— Помнишь, что случилось в прошлый раз, когда ты пыталась сопротивляться? Генерал сломал тебе запястье. Лекарям пришлось сращивать кости три дня. Владыка был... разочарован. Он не любит, когда его подарки ломаются так быстро.

Она не подняла глаз. Внутри неё всё выгорело. Раньше она пыталась голодать. Пыталась умереть от истощения. Но тогда приходила сестра с лекарями. Её связывали, разжимали челюсти и вливали питательные эликсиры, пока она не начинала захлебываться. Её лечили лучшие мастера, убирая синяки и разрывы, чтобы на следующую ночь её можно было снова отдать кому-то в награду.

Синъюй молчала. Внутри неё, где-то под ребрами, сжался ледяной ком. Пять лет. Тысяча восемьсот двадцать пять дней. Каждый день — это ожидание ночи. Каждая ночь — это чьи-то руки, чьё-то дыхание, чья-то похоть. Е Лан, её первая любовь, её Е Лан... он никогда не приходил сам. Он сидел на троне, высокий и страшный в своём величии, и просто кивал, указывая на неё очередному отличившемуся офицеру: «Забирай. Она твоя до рассвета».

— Почему ты молчишь, сестрица? — голос Лянь стал жестче. Она дернула Синъюй за прядь волос, заставляя запрокинуть голову. — Ты должна быть благодарна! Ты жива. Тебя кормят деликатесами, ты спишь на шёлках. Ещё и все внимание Владыки обращено на тебя. Другие наложницы завидуют фаворитке императора!

— Фаворитке... — впервые за день губы Синъюй разлепились. Голос был сухим, как шелест песка. — Я не фаворитка.

Бай Лянь рассмеялась. Звонко, искренне.

— Ты всегда была такой драматичной. Ну ничего. Сегодня вечером будет пир. Постарайся не плакать. Слёзы портят макияж, а Владыка ненавидит некрасивых женщин.

Сестра развернулась и вышла, махнув рукавом. Служанки, закончив укладку, низко поклонились и последовали за ней. Тяжёлая дверь захлопнулась. Вспыхнули защитные печати, отрезая звуки внешнего мира.

Тишина навалилась на плечи тяжёлее могильной плиты.

Синъюй осталась одна. Она медленно перевела взгляд на свои руки. Ухоженные, мягкие руки. Никто не скажет, что эти пальцы когда-то умели играть на гуцине, исцеляя душу. Теперь они умели только цепляться за простыни, пока кто-то использовал её тело.

— Хватит, — прошептала она.

Она встала. Движения были плавными, но механическими. Она подошла к лаковому шкафу, где хранились благовония. Её рука скользнула в дальний угол нижней полки. Там, завернутый в лоскут ткани, лежал её секрет.

Это была не сталь. В покоях наложницы не было ничего острее тупого ножа для фруктов, и даже те уносили после еды. Это была деревянная шпилька. Старая, дешевая, из простого сандала. Она нашла её в саду полгода назад, когда её выводили на прогулку. Она прятала её как величайшее сокровище. Один конец был отломан. Древесина на сломе была не острой, а щепастой, грубой и тупой.

Синъюй вернулась к зеркалу. Она посмотрела в свои глаза. В них больше не было звезд. Там была только чернота колодца.

— Е Лан... — имя, которое она не произносила вслух годами, сорвалось с губ.

— Ты хотел сломать меня полностью. Ты хотел, чтобы я ползала и молила о прощении.

Она сжала шпильку в кулаке. Дерево впилось в ладонь.

— Но ты забыл одно, мой милый. Я — дочь клана Бай. И я сама решаю, когда закончится моя служба.

Она села на пол, поджав ноги. Шелка красивыми волнами легли вокруг неё. Синъюй приставила тупой, зазубренный конец шпильки к шее, слева, где под тонкой кожей билась сонная артерия. Жизнь билась там, такая хрупкая.

Она закрыла глаза и резко нажала. Дерево не проткнуло кожу. Оно лишь вдавило её. Синъюй открыла рот в беззвучном крике. Боль была тупой, давящей, отвратительной. Это было не похоже на чистый разрез меча. Это было, словно кто-то давил пальцем на синяк, только в сто раз сильнее.

— Давай... — прохрипела она.

Слёзы брызнули из глаз. Тело инстинктивно сопротивлялось. Рука дрожала, пытаясь отдернуться. Инстинкт самосохранения вопил: «Остановись! Живи! Живи любой ценой!» Но она вспомнила глаза Генерала Чжао. Вспомнила смех сестры. Вспомнила холодный, равнодушный взгляд фиолетовых глаз Е Лана.

— Нет! — выкрикнула она в пустоту.

Она обхватила шпильку обеими руками. И начала вкручивать её. С влажным хрустом кожа наконец лопнула. Дерево вошло в плоть. Это было грязно. Кровь не брызнула красиво, она начала сочиться горячими, липкими толчками, заливая руки, стекая по шее на дорогое ханьфу. Щепки царапали мясо изнутри.