Вларос: Код Императора. Книга 1

Глава 5. Старейшина

Я встал со скамейки.

Идти было недалеко – метров сорок, не больше. Но каждый шаг мне давался тяжелее предыдущего. Не из-за того, что болели ноги. Просто я уже знал, что меня, скорее всего, ждет.

Самахани веве не кампанир.

Я произнес эту фразу про себя, пытаясь представить, как она прозвучит в исполнении белого работника. Та же вежливая улыбка. Те же разведенные руки. Тот же невидимый, абсолютно вежливый отказ, оставляющий тебя одного на тротуаре.

Но вариантов у меня не было.

Я приближался медленно, стараясь белого не спугнуть, и рассматривал парк, чтобы отвлечься.

Везде было чисто, мусора не видно. Меня удивило, что даже каждая урна пуста, а возле нее растет высокая ярко-зеленая трава. Газон аккуратно подстрижен, кусты ровные, цветы ухоженные, пешеходные дорожки как новые, а лавочки и фонарные столбы без единого пятнышка грязи. Такое чувство, что я нахожусь не в городском парке, а в саду какого-нибудь богача. Люди в белой униформе хорошо постарались, они, наверное, отвечают за порядок на улице.

Вид аккуратного парка меня почему-то поддержал. Если кто-то вкладывает столько сил в траву и урны, значит, у этого мира есть ресурсы и на людей. Значит, какая-то помощь для потерявшихся – даже не таких, как я, – здесь в принципе должна быть. Пусть я ее и не найду через этого конкретного человека. Но сам факт ее существования делал меня чуть менее безумным.

Уборщик стоял на коленях перед большим цветущим кустом и работал – аккуратно, сосредоточенно, держа в руках светящиеся голубым ножницы. Он не поднимал головы, даже когда я подошел уже совсем близко. Может, не слышал. Может, слышал, но для него окружающий шум делился на две категории: «начальство» и «не начальство», и шаги в категории «не начальство» он научился пропускать.

Я остановился в трех шагах от него и позволил себе его разглядеть.

Вблизи белая одежда оказалась не идеально белой, как я думал с расстояния. По ткани, на груди, на рукавах, шла едва видимая тонкая вязь – тех же символов, что и на моей куртке, но не белая, а сероватая. Такая же нить, только выполненная в приглушенном цвете, почти сливающемся с фоном. Такой же узор, как у Мудреца, как у хозяина того дома, как у патрульных. Только тихий. Выглядело это странно – как будто статус человека есть, но приглушен до минимума. Как метка.

И еще одна деталь.

На мочке его левого уха, там, где у человека из моего мира могло бы быть отверстие от сережки, что-то было. Маленькое. Темно-коричневое. Размером с небольшую родинку. Я бы и не обратил внимания – родинка как родинка, – если бы не ее расположение. Симметрично. Ровно на краю мочки. Как будто поставленная.

Метка? Имплант? Наверное, это что-то такое, что есть только у белых.

Я не знал. Но допускал любые варианты.

А если они не просто уборщики? Если это какая-то отдельная категория людей, с которой обычным гражданам общаться не положено?

Я замер.

С одной стороны – страх. С другой – отчаянное «хуже уже не будет». Я выдохнул и сделал еще один шаг.

– Здравствуйте, – сказал я по-русски, стараясь, чтобы голос прозвучал мягко. – Извините, что беспокою. Не могли бы вы подсказать, где… где могут помочь бездомному?

Работник поднял голову.

Ему было лет тридцать пять. Обычное лицо – ничего отталкивающего, ничего примечательного. Чуть усталые глаза. Легкая щетина. Он посмотрел на меня без раздражения, без страха, без любопытства. Просто посмотрел. С готовностью слушать.

– Солюшне, – сказал он и слегка улыбнулся. Вежливо. Как улыбается человек, для которого вежливость – часть работы.

«Солюшне». Приветствие. Я уже слышал это слово. Значит, я угадал.

Это меня зачем-то поддержало. Пусть крошечный, но плюс – одно слово я уже почти понимаю.

– Я… – начал я. – Не могли бы вы подсказать, где…

Уборщик наклонил голову набок. Мягко. Терпеливо. Я видел, что он пытается понять, что я говорю – по моему тону, по жестам, по выражению лица. Он старался. В отличие от прохожих, он не торопился уйти.

– Самахани, – произнес белый, и в его голосе было сожаление, – но ми веве не компанир.

И развел руками.

Я кивнул. Именно это и ожидал. Но не отступил. Он хотя бы пытался. Значит, можно попробовать еще.

Я показал руками: крыша над головой – сложил ладони домиком. Покачал головой, поясняя, что нет у меня такой крыши. Потом постучал себя по животу, показал жестом, как ем. Затем развел руками, показывая, что ничего нет. И снова сложил ладони – помощь, нужно помочь.

Работник внимательно смотрел на мои жесты, стараясь понять, что я показываю. А потом что-то в моем лице – или что-то за моей спиной – заставило его замереть. Его взгляд ушел мне за плечо и застыл. Я инстинктивно обернулся.

По тротуару, со стороны парка, ко мне шел человек в черной броне.

Но это была не та черная броня, что у хозяина того дома. Не такая, как у патрульных. Эта броня была тяжелее. Массивнее. Менее гибкая. Объемный плащ бордового цвета спускался не от пояса, как у того боевика и патрульных, а от самых плеч, струящийся вниз к коленам. Раскраска на форме была не только белого цвета, как у других военных, а уже встречались линии красных и зеленых тонов. На правом плече разместилась алая эмблема: кулак, расколовший каменную плиту. Это был не просто офицер, а герой, награжденный множеством медалей, которые так демонстративно украшали его форму.