Вларос: Код Императора. Книга 1

Глава 11. Путь до космопорта

Воздух на улице был теплее, чем в магазине, и пах той же тонкой свежестью, что и весь этот город – не дымом, не пылью, не людьми, а чем-то легким, почти аптечным. Прохожие текли мимо нас в обе стороны, никто на нас не смотрел. Мы шли вдоль стен – широким размашистым шагом, как идут двое знакомых, у которых есть пять минут до встречи.

Парень молчал секунд десять, видимо, обдумывая, с чего начать.

– Слушай, – наконец сказал он, – слухи такие до меня доходили.

– Какие?

– Что феномен пространственно-временного искривления пытались использовать для перемещений во времени. Я подчеркиваю – слухи. Никаких официальных публикаций я не встречал, и в академических кругах об этом не говорят. Но если в баре ночью развязать кому-нибудь язык – особенно из старших, особенно после второго бокала, – иногда всплывает, что эксперименты были. И что результатов, по официальной версии, не было.

Он усмехнулся коротко.

– Из чего, как ты, наверное, понимаешь, можно сделать ровно один вывод: либо результатов действительно не было, либо были, но всех причастных ученых держат взаперти. Однако ты мог случайно к нам попасть, либо какой-нибудь секретный эксперимент завершился удачно.

Он говорил быстро, ровно, без пауз, как человек, которому эта тема привычна.

Я слушал и пытался отметить про себя, что меня в этом коробит. Не сами слова – слова были разумные. То, что у обычного парня в магазине эта тема, оказывается, идет не как «я тут случайно услышал», а как «я этим интересовался, изучал, делал выводы». Слишком хорошо разложено. Слишком готово.

Историк, подумал я. Хорошо. Историк.

Мы свернули с главной улицы в переулок, помельче и потише. Здесь воздух был еще прохладнее, и сверху не пролетали машины. Только узкие пешеходные мосты-трубы крутились над нашими головами.

– Подожди-ка, а до Великой войны разве что-то подобное было? – спросил он, продолжая разговор сам с собой больше, чем со мной. – До Великой войны человечество только-только начинало выходить за пределы собственной системы. Я имею в виду – собственной звездной системы. Гипердвигатели появились уже в эпоху Объединения. А пространственно-временные исследования – это вообще третья эра, после открытия порталов и их обратной инженерии. Так что если ты, как ты говоришь, помнишь жизнь до Великой войны – то технологически перемещение должно было… ну, либо быть случайным, либо вытащить тебя из какого-то сильно секретного и сильно более позднего эксперимента, в котором ты оказался жертвой.

Он на секунду задумался, потом продолжил, как будто меня уже нет:

– Хотя, погоди, есть и третий вариант. Манипуляция с памятью. Тоже очень секретные исследования. Тоже ходили слухи. Берешь человека, например, с какой-нибудь системы Аппогея, переписываешь ему память, и он искренне думает, что прожил жизнь в каком-нибудь… ну, не знаю, в двадцать первом веке Земли. Со всеми деталями, со всеми эмоциями. Память – она же не в том, что было, а в том, что мозг считает воспоминанием. Вот и все.

– Удобная теория, – сказал я.

– Удобная. – Он пожал плечами. – Но если кто-то у тебя спросит, кто ты и откуда – твоя история про Великую войну будет звучать опаснее любой манипуляции с памятью. Лучше говори, что с Аппогеи. У тебя поведение точно аппогейское, между нами говоря: про электронных продавцов не знаешь, нейродатчика нет, читать даже не умеешь – стопроцентно консервативная провинция. Спишут на культурный шок.

– Я не знаю про Аппогею ничего, кроме того, что вы только что сказали.

– Этого хватит на первое время. Это, между прочим, в каком-то смысле и правда: люди оттуда прилетают сюда с такой кашей в голове, что ничего вспомнить не могут. Так что версия рабочая.

Он снова посмотрел на меня – внимательно, спокойно, без давления.

– Кстати. Меня зовут Дмитрий. А тебя?

Я на секунду заколебался.

Имя – единственное, что у меня здесь осталось от меня самого. Я мог соврать ему, придумать любую легенду, наплести любых биографических подробностей, согласиться на любую систему Аппогея, но имя не хотелось менять.

– Костя.

– Костя, – повторил он с интересом, как будто примерял имя на слух. – Старое имя. Хорошее. Очень хорошее, не современное. Где-то в тех самых легендах про дописьменный период такое имя, мне кажется, попадалось. Рад знакомству.

Он протянул руку.

Я пожал. Рука у него была обычная – теплая, человеческая, не как каменно-жесткая ладонь Амоса. Просто кисть здорового парня лет двадцати пяти.

– Так, – сказал Дмитрий. – С чего бы начать. Раз уж ты по-настоящему ничего не помнишь – а я почему-то склонен в это верить, потому что таких реакций у людей не симулируют, – то мне проще всего начать с того, что у тебя под носом и о чем ты, наверное, вообще не думал. С возраста.

– С возраста? – не понял я.

– Ага. Никто из аппогейцев, когда я у них там был, не верил, что я почти пятьдесят лет изучаю историю и культуру…

– Пятьдесят лет?! – перебил я рассказчика, не уловив соответствия с его молодым внешним видом.

– Вот, ответил как истинный аппогеец, – рассмеялся Дмитрий. – Насколько мне известно, то только там колонисты живут где-то до восьмидесяти-девяноста лет. А у нас все иначе. И мне, например, семьдесят два.