Власова печать

Глава 1

В сухом воздухе мерный перестук топоров разносился далеко-далеко — по самому сердцу бора, от него вниз по просеке и дальше, по-над стылой обледеневшей Ржанкой, ажно до деревни.

— Куда рвёшься-то, куда! Оно, конешно, хорошо, когда вот так шибко идёт, да дюже споро — тоже не…

— Ай, дед, не нуди. Тебя слушать — так мы и до следующей зимы не заготовимся.

— Скорый ты, Влас, и на дело скорый, и на язык. А токмо старых людей слухать надобно. Ежели ты лешего местного прогневишь, он тебе заместо ладных брёвен одну гниль сувать будет.

— Тьфу тебя, старый!

Влас зло сплюнул на искристый наст и прищурился:

— Не каркай, будя. И шёл бы ты, деда Бойко, до порога. Тут работы ещё непочатый край, а ты делать не делаешь, токмо каркаешь, распелся тут. Глядь-ка, сумерки скоро!

Среди лесорубов послышался нестройный, но звонкий гогот. Старый Бойко пожевал губами и нахмурился. В его-то молодости никто себе такого не позволял, чтоб вот так возрастного человека высмеять да прогнать, будто пса шелудивого! А делать неча — Влас, он хоть и младой совсем, а дело своё знает и спорить с ним не моги. Кулак больно тяжёл у молодого кузнеца, сказывали… Хотел проходимый солдатик к его Басе подкатиться, да та и сама его рушником отходила, и вывернувшийся откуда-то Влас добавил. Ах, как споро тот служивый бежал из деревни, любо-дорого смотреть! Всю обочину зубами усыпал. Бойко поёжился — мороз кусал за щёки, а воспоминания захолодили изнутри. Понаблюдав ещё немного за работой мужиков, рубивших лес для избы молодым, старик, покряхтывая, раскопал возле заснеженного пенька свою суковатую палку и неуклюже заковылял в сторону деревни.

Зимний день короток, зимнее солнце ненадёжно. Знает старый Бойко, что если не дойдёт до своей избёнки вовремя, то куковать ему в сугробе до самого рассвету. А в такую погоду в энтом сугробе и примёрзнуть недолго. Бойко поморщился — его-то склочная баба мало того что не хватится, так потом ещё и над околевшим трупом посмеётся: дескать, сам дурак, это ж надо было совсем рядом с деревней заплутать и помереть! Дурак и есть!

А токмо не знала сварливая жена, что неспроста Бойко не ходит никуда ночами. Он даже по нужде — и то до утра терпит, инда портки готов намочить, лишь бы на улицу не высовываться. Дико ему в ночи. Не понимает старик, что такого хорошего в вечерних сумерках, не чует той радости и захватывающего дух великолепия, которое дарит звёздное небо людям, окажись они под открытым небом. Бойко на ту красоту и из окошка выглянет.

Из-за того и с женой собачиться начали: вздумалось ей, чтоб-де супружник её на посиделки проводил и обратно встретил. Мужик туда-то проводил, а обратно — ни в жисть. Темно, глаз коли. И звёзды, чтоб их!

Жене-то он потом, конешно, наврал — мол, заспал нужный час. Да токмо она быстро два и два сложила, а за ней — вся остальная деревня. Так и превратился Бойко из ладного мужика во всеобщее посмешище. Он сначала ругался, спорил, потом плакал, а потом и привык, приноровился даже где-то. Главное, что сам он знает — нельзя тут ночами ходить. Недоброе в темноте творится.

Годы шли, а старик всё так же придерживался своего мнения о ночных прогулках. За всю жизнь по пальцам одной руки можно было сосчитать, сколько Бойко ночевал без крыши над головой, або в шалаше каком. Обязательно — изба, и всенепременно с большущим засовом. Правда, то, что пугало старика, совершенно не боялось ни крыш, ни засовов, потому дед всю жизнь таскал с собой крохотный обережек, доставшийся ещё от его бабки. Бабка тут всю жизнь прожила, всякое помнит, в отличие от некоторых (тут Бойко укоризненно нахмурился), а он сам бережно хранит в памяти её заветы. В лесу не буянит, по ночам не шлындает. Оттого и цел до сей поры.

Снег под ногами скрипит едва-едва: наст промёрз до того толстой и крепкой коркой, что лопни он сейчас под ступнёй, и ногу даже сквозь плотные обмотки располосует до кости. «Негоже, негоже, торопись, дед». Бойко подгонял сам себя, а только и сам уже видел — заболтался он с мужиками на лесоповале, припозднился. Чёткий диск солнца уже подкатывался к верхушкам бора. Старик ойкнул и уже не скрывая страха от случайных зрителей припустил к видневшимся впереди дымкам — деревня была совсем рядом.

Дыхание давным-давно сбилось. Воздух, сам хрусткий, что твой наст, и такой же острый — не даёт вдохнуть полной грудью, а если и получается, то в стариковском боку будто вылезали все его осколки. Но Бойко не сдаётся, дышит. Чувствуется уже тёплый, как печка, запах горящих дров, потихоньку начинает тянуть кислыми щами и тушёным мясом — готовится простой, но сытный ужин. «Чай, сама-то тоже стряпает…». Жену свою, несмотря на сотни скандалов, дед по-своему любил. И готовила она тоже вкусно, за что старик не стеснялся нахваливать мастерство супружницы на все лады и во весь голос. Баба презирала его за трусость, но против добрых слов ничего не могла поделать — таяла, что пчелиный воск. Да и неплохой он мужик, Бойко-то. Даром что трусоват.

Ржанка повернула — в этом месте каждую весну намывало косу, и деревенские мужики чуть ли не очередь устанавливали, кому первому рыбу удить. Больно удачливое место. После поворота ещё не больше версты, и вот он, последний подъём: несколько годов назад мужики собрались и оснастили крутой берег лесенкой с перильцами, обхаживали её, чтоб подъём со спуском безопасными были в любую погоду. К той-то лестнице и бежал Бойко: прямо над ней уже начинались избы.

Две пары глаз, которые пристально следили за ним с другого берега, старик не видел. Да оно и к лучшему — чай, не всякое сердце такое сдюжит.

* * *

— Ладно сегодня поработали, — стряхивая снег с плеча, пророкотал здоровенный мужик, похожий на медведя.

Он с трудом протиснулся в дверь зимника и затопал ногами, отбивая остатки снега в застеленный соломой пол. Дежурный кашевар уже орудовал ухватом, вытаскивая из жаркого печного жерла котелок с мясной кашей. Остальные лесорубы уже разместились за столом: кто ломал хлебную краюху, кто вытаскивал из туеса мочёные яблоки, а кто и хмельной медок припас, подсунутый заботливой женой для сугреву. Стол собрали простой, но сытный. Ели молча, долго и неторопливо, смакуя каждый кусок. Влас, как старший группы, краем глаза следил за товарищами. Когда все отложили ложки, он взял слово.