Власова печать

Глава 3

Сбирались споро, благо, идти не особо далеко. Хорошо, что не расползлись с утрева — поломав краюху хлеба и запив её тёплым взваром, мужики молча оделись и, подправив топоры, осторожно вышли на мороз. Влас подал знак рукой и сколько-то стоял в полной тишине, тонко прислушиваясь к происходящему вокруг.

Лес жил своей жизнью. Где-то перестукивал дятел, где-то шуршал по тонковетным кустам беляк. Никаких чужих звуков чуткое ухо Власа не распознало, и он медленно выдохнул, опуская руку и давая остальным понять, что можно продолжать движение. Они ещё в избе договорились, что будут идти в тишине настолько, насколько возможно, чтобы — не приведи, а! — вовремя расслышать неведомую тварь и успеть оборониться.

Старый Бойко дышал часто и рвано. У него перед глазами не то что вся собственная жизнь, а и сама суть людская пронеслась: сложно перестроиться, когда ты сызмальства ждал нападения в ночи, а сейчас приходится и днём озираться. Тревога — самый худший враг. Она путает мысли и стягивает движения, заставляет сердце заходиться в бешеном бое и прятаться в тесный кокон, где оно, всё ещё взбесившееся, продолжает метаться в панике и биться о жёсткие стенки этой внутренней то ли тюрьмы, то ли защиты. Бойко шёл в середине группы — лесорубы справедливо рассудили, что в случае нападения старику не отбиться, хучь ему десяток топоров навесь. Потому деда затолкали в живое кольцо и вели, как телка на другой край деревни. А Бойко старался не доставлять хлопот и даже причинять какую-никакую пользу — он слушал окрестности.

Сторожкость не пригодилась: не отвлекаясь на разговоры и пересмешки, путники дошли до деревни ещё засветло. Бойко припустил к своей избе, мужики тоже разбрелись по домам, а Влас, не заходя домой, направился к дому старосты. Там он обстоятельно рассказал всё, как было, и староста порешил: вечером — сход. В тот же час несколько голубей разлетелись по окрестным селениям, оповещая соседей о нежданной беде, а самый быстрый, самый выносливый — тому доверено было нести послание самому князю. Староста полагал, что правителю этих земель следует не просто знать о происходящем, а и поучаствовать в защите людей, которые завсегда отправляют повозки с зерном, мясом, шкурами, мёдом и протча, чего запросят в детинце.

Тогда же старухи отправились в большой дом на площади — здесь всегда проводили важные собрания. До вечера следовало прибраться, а потом и комнаты для гостей приготовить — староста ждал гонцов от соседей. Пришла и дедова Натя, принесла сушёных груш и варёного мяса. За ней подоспел и сам Бойко, оклемавшийся от страха и порозовевший — старик не гнушался работы, которую принято называть женской, и Натю свою любил да берёг. Потому и сейчас жена пришла налегке, а он за ней притащил всю остальную поклажу — съестные запасы для схода и шкуры для гостевых кроватей. С тем же подтягивались и остальные, и стар и млад, кому староста велел порядок навести.

На улице быстро стемнело, а в большом доме горели огни: бабы не жалели свечей и масляных плошек, горели три больших очага. При таком-то свете и работа шла споро, да дед ещё байки травил без устали — развлекал и себя, и девок, как он их звал. Натя посмеивалась, а про себя пыхала от гордости за мужа — всем хорош! Ну а что трусоват, так она сама кому хошь морду начистит, защитит своего.

— Деда Бойко, — зазвенел голосок Баси, Власовой жены, — а ты обещал про леших рассказать, как случай будет. Я помню, обещал! Вот он, случай-то. Скажи, деда!

— Ох, Бася... не к ночи будь они помянуты, лешаки-то. Леший — он нечисть странная, непонятная. Ну их, а?

— Ты ж обеща-а-ал... — протянула Бася, и её просьбу подхватило ещё несколько человек.

Дом был вычищен, оставалось только перестелить постели и наготовить еды, а потому деревенские уже занимали лавки за длинными столами, расставляли миски и выжидающе смотрели на старого травника. Он хмуро покачал головой, но раз обещал (кто только за язык тянул!) — надо сполнять.

— Ну, раз так... Слухайте тогда.

…Потом говорили, что он пришел с востока. Редко о госте рассказывали, так что даже имя настоящее не сохранилось. Старухи его вспоминали Бором.

Бор пришёл в деревню уже под вечер и попросился на постой. Его никто и на порог не пустил: смеркалось, а гость явился с востока — сами знаете, окромя болот там и нет ничего. Так и порешили — болотник. Пущай идёт своей дорогой.

Бор не противился, принял решение тогдашнего старосты и ушёл. Думали, совсем, ан нет — заночевал в ближнем стожке. Да так там и прижился. Наутро оказалось, что великим мастером был юноша: травы ведал почище местных знахарей, от любой хвори рецепт мог сыскать. Не боялся ни болот, ни лесов, чуял тропки, что твой зверёныш.

Привыкли к нему деревенские, нет-нет да и сами стали за помощью бегать втихаря. Знахари только ворчали, а пуще прочих — старостин дядька, Лесок. Ему-то почёта меньше не стало, а вот ручеёк подношений от сельчан поумерился. Раньше частенько забегали, кто яиц свежих притащит, кто туес мёду принесёт, а кто и дом подлатать вознамерится. Лесок жил припеваючи, пока не явился Бор.

И стало у Бора не ладиться. Дом-то деревенские ему предоставили, на другом конце деревни от Леска: староста ему хоть и дядька, а не дурак. Хозяйством Бор не обзаводился, жену в дом не брал. Уходил за травами до рассвета, а вечерами принимал просителей, сидя на солнечной завалинке и сортируя собранный урожай. И вот чем дольше он так ходил, тем больше замечал по возвращении: то иголка в косяк воткнута, то перьев кровяных под порог насыпано, то кошка дохлая на чердаке окажется.

Кому выгодно? Знамо дело — Леску. Но Бор никого огульно не обвинял: улыбался, как прежде, и зла в отместку не чинил. А Лесок с ним здоровался с дружеским поклоном, будто так и надобно.

Долго ли, коротко ли, а прожил Бор в селении больше года. Не прекращались пакости до тех пор, пока не перестали его средства помогать соседям. Говорит Бор — корову поранее выгнать на луг, а хозяева с утра спохватываются — у скотины колики, дохнет. Передаст Бор туесок с травками для отвара, а травки вреда не наносят, да токмо и пользы никакой. И мало-помалу перестали сельчане к нему обращаться, разве что за мелочью какой. А потом ещё и Лесок ногу свернул — лез крышу латать, да не удержался на коньке.