Власова печать

Глава 5

— Да как же это, а… Это что жа!

Бойко разволновался. Влас терпеливо ждал, пока новая информация уложится у старика в голове: немудрено, деду и так несладко приходится в последние дни. То ночные прогулки, то встреча с кляштой, которую и сам Влас боялся как огня. Увидь её Бойко той ночью, и обретающее в неизменной тревоге сердце просто не выдержало бы такой встряски. И без того хватало переживаний. Дед стоически переваривал услышанное и складывал два и два.

— Слышь-тко, Влас. Я вот сейчас тебе расскажу, а ты послушай и поправь, коли не так.

— Добро, слухаю.

— Ну, значится, — прокашлялся Бойко. — Не просто так ты с Басей в нашу деревню пришёл. Ты не уехал оттудова, где раньше жил, али уехал, но не по доброй воле. А все перемены с того, что туда, где вы были, тожа тварь эта пришла. И как пришла, так вы и отбиться не придумали чем, а потому барахлишко в сумки повязали и сбегли. Верно толкую?

— По большему-то да, так и было.

— А сюда вы пришли ровно потому, что услыхал ты где-то про заветное болото, на котором особый металл есть… верно?

— Не совсем.

— Поправь?

— Заговоримся, деда. Долгий разговор предстоит, обстоятельный, сейчас на него время тратить нельзя, бесценное оно. Давай я тебе по пути всё обскажу?

— Да знаешь ли ты, сколько кузнецов тама сгинуло?! Ты ж сопля зелёная, даже если дойдёшь — как с тем железом справляться будешь? Оно ж самую душу вынает, портит самого светлого человека, в мудака превращает и губит! Неужто и ты так спортиться хочешь? Ежели себя не жалко — Басю свою пожалей! Видал я таких ковалей, кто оттедова вертался и бабу свою начинал по деревне гонять почём зря!

Травник выпалил это всё на одном дыхании и закашлялся — не хватило воздуха. Опёрся о наковальню, застучал сухим, жилистым кулаком в грудь. Гулкие удары раздавались и в груди, и в голове, и будто по всей кузне их разносило. Влас тихонько покачивал в руках пустую кружку, а потом как-то резко собрался и заговорил:

— Ты вот что, деда. Послухай-ка теперь и ты меня, токмо хорошо послухай, обоими ушами. И язык за зубами держи, не то не посмотрю, что ты уважаемый тут человек, и за старость не пожалею — порешу. О том, что сейчас скажу, я даже старосте не говорил, а уж Бажен про нас с Басей поболе всех остальных ведает. Можешь дать слово, честное слово, что никогда и никому не проболтаешь, что расскажу?

Бойко аж поперхнулся:

— Ты, дурья башка, не то решил, что раз я трусоват, так и тайны хранить не умею? А чего ж тогда меня в проводники-то просил? Брал бы кого другого, тута проводников — как земляники на опушке, по три монеты за ведро!

— Будя, дед. Не время для обидок, ты давай или соглашайся, иль я и в самом деле другого поищу. Нету времени, сказано, тварь быстро движется, и чем дольше мы тут лясы с тобой точим, тем меньше времени на подготовку, а меньше времени на подготовку — больше риску, что и эта деревня сгинет, как сгинуло наше с Басей селение. Так что вон, свечка пока догорает, — кивнул Влас на крошечный огарок, приютившийся среди прочих на здоровом металлическом противне, залитом наплывшим воском, — думай. Как прогорит — скажешь своё решение, каким бы ни было. Идёшь со мной — всё расскажу без утайки. Остаёшься — ну, значит, так тому и быть.

Травник надулся, как мышь на крупу: недоверие кузнеца сильно ударило по стариковскому самолюбию. Он, Бойко-то, за всю жизнь даже Нате своей секретов никаких не выдал, даже самых малостных — ну, хучь детских вот, какие ребятишки сам-себе загадывают. Кто где куклу соломенную смастерил и спрятал, кто кому глазки строил лукавые, кто с кем целоваться на опушку бегал. Хранил дед и другие тайны, серьёзнее, доверенные ему старостой. А тут щегол в нём, в старом Бойке, сомневается! Тьфу!

Огарок потух быстро. Старик, хмурясь и не глядя на Власа, пробурчал:

— Домой надо, мешок сберу в путь. И ты сбирай. Зимник нелёгкий до острова.

— Сколько дён?

— Ежели туда-обратно и там… сколь там?

— За два дня управлюсь.

— А, ну вот… значится, туда-обратно и там два дня — на пять-семь дён пути бери еды. И флягу под воду не забудь, не везде там снег топить можно.

* * *

Натя уже вернулась из большого дома, когда насупленный Бойко вошёл в избу. Бабье сердце, чуявшее перемены в старике лучше, чем в самом себе, испуганно забилось и потребовало подробностей. А как раз их-то дед сказывать и не собирался — хоть и не обещал он Власу молчать про то, что на остров собрались идти, а подумалось, что Нате про то знать не надобно. Она хоть и не особливо длинная на язык, а ну её. Баба и есть.

К её чести, Натя подступилась с расспросами раз-другой, да и отстала. Токмо спросила, не подсобить ли чего. Бойко распорядился принести кой-какой снеди из кладовок, а сам собирал мешок с тем расчётом, чтобы хватило на весь путь.

Мешок у него добрый, из тройной грубой холстины, проклеенный рыбьей кожей и пропитанный особыми взварами: не промокает, не занимается в огне. Нет, совсем-то горит, конечно, но ежели какой случайный уголёк, али близко к костру по недосмотру кинуто — не страшно. В его-то нутро Бойко уложил дорожный котелок, сухие припасы, какие в пути пожевать можно, и туес с водицей. Он не зря Власу про воду сказал: на болотах горькая она, будто сама мать-природа от того места людей отвращает, чтобы держались подале и не ходили туда вовсе. И пить там не следовало. Давненько ещё Бойко сам видал, как дурели люди от болотной воды: видеться им всякое начинало, а один дурак наглотался так-то на спор, да с топором потом по всей деревне бегал, несколько курей зарубил и собаку чью-то.

Натя заговорила первой:

— Долго тебя не будет-то?

— Пять дён, Влас кажет… а там кто его знает, можа больше, можа меньше.Но меньше навряд, дорога сложная.

— Всё собрал? Огниво, трут? Лекарские травки свои, на всяк?

— Всё, не мельтеши. Собрано.

— Бойка, а Бойка… а как же ты ночами-то будешь? Где спать будете?