Власова печать

Глава 11

Бежит время куда-то, торопится. Будто плохой староста, оно рвёт намеренное на неравные куски, делит несправедливо. Сместить бы его, да нет других дураков на таку должность. Так рассуждал старый Бойко, когда жене его сложили погребальный костёр, так же думал он, когда остаток зимы вечерял при тусклой лучине, не желая никуда ходить и обрастая мхом вместе с осиротевшим хозяйством.

Так он думал, было, когда по весне молча пришёл к нему Влас с семьёй. Без предупреждения, без дозволения разодрали молодые весь мусор, каким Бойкова изба за зиму обросла, распахнули все двери — вычистили изнутри и снаружи, отскоблили полы и столешницы, набросали в миски пахучих травок и долго жгли, вполголоса распевая старые обрядовые песни, какие Бойко чуть ли не в младенчестве слыхивал. А когда закончили с делами, Бася с поклоном поднесла деду первую плошку с мясным варевом, и не было у старика ни сил, ни желания отказаться от заботы. Долго плакали, поминали Натю, обнимались. А потом Влас с Басей предложили пойти к ним жить. Рассудили так, что деду одному скучно, а с ними всяко не так тоскливо. По совести сказать, Бася сильно переживала, когда мужу поддакивала, бо не так давно трагичная зима была. Однако ж Бойко её приобнял по-отечески и сухими губами в лоб чмокнул:

— Ты, девка, не думай ничего энтого. Я на тебя никакого зла не держу. Влас твой — ладный мужик, и ты ему под стать. Не верю я, что ты виновата, так и знай.

Тут Бася и разревелась ещё раз. Видать, долго она в себе это копила, грызла сама себя, хоть и кому, как не ей, знать, что безвинна. Влас только улыбался уголками рта. Ему так-то и не надо бы ещё одного жильца — избу-то они ещё не срубили, дак и срубят — ей обстаиваться ещё два лета, а то и три. А покамест в пристроечке ютятся. Но видел кузнец, насколько тяжкий груз на хрупких плечиках его Басеньки, и чтоб снять эту ношу, готов был Влас хучь всю деревню в пристройку впихнуть.

— Деда, а ты меня травки знать научишь? — пискнул откуда-то из-под стола Марек.

— И ты тута, младой, — удивлённо хлопнул себя по коленям Бойко, — а как же энто я тебя не заметил за весь-то день?

— А я, деда, не мешался, я на дворе там струменты складывал, а сорное всякое — в мешок, как отец велел. Ну и тут потом матушке помогал маленько, а я ж росту небольшого, от ты меня и не увидал.

— Ишь, пострел, — добродушно взъерошил дед русые вихры. — Ежели родители не против будут — конешно научу. И ежели сам к травкам расположение иметь будешь. Я, милый, столько лет уже под небушком хожу, а учеников у меня так и не завелось — негожи все оказались, не сумели с матушкой-природой общего языка сыскать. Так что не обессудь, если и ты не найдёшь, а я из-за этого откажу.

— Но мы же попробуем, деда?

— Дак ты дозволения-то спроси, шальной!

Марек тёплым клубочком вкатился между отцом и матерью, потёрся об ладонь, понежился, и в глаза умильно так заглядывает. А тех и упрашивать не надо. Влас прекрасно знал, насколько мудрым был дед Бойко, да и во всей Ржанке никто в этом не сомневался. Да, трусоват старик, но кто из нас без греха? Трусость — не подлость, а после похода на болото Влас и вовсе готов был своему проводнику спину подставить. За то время, что прошло с их возвращения, Бойко ни словом, ни делом не сказал никому, что произошло на самом деле. Влас и Басе не стал сказывать, жена знала ту же легенду, что и все остальные. Тако ж и получилось, что правду про Марека ведали только кузнец, Бойко и сам Змей.

На том и порешили. Влас с Басей в ноги поклонились —чай, не каждый день их сына травник в ученики принимает. Дед аж сызнова растрогался от такого обращения, пошумел для порядку — чай, не чужие люди. Перевели всё в шутку, посмеялись, посидели ещё. На улице давным-давно стемнело, Марек всё чаще зевал, да и Бася подустала. Мужики ещё держались, но каждый уже понимал — пора расходиться.

— Ну, деда, с переездом-то так и порешили? Не передумал?

— Я-то нет, мне чего. Уместимся? У вас же там места-то не то чтоб много было.

— Дед, мы всё обсудили, прежде чем предлагать. Ежели тебе токмо самому там не с руки — то другой разговор, и его утаивать не надо.

— Не-не-не! — замахал руками старик. — Мне много и не надо. На том тогда и порешили, чего уж. Сегодня я, не обессудьте, никуды. Можа и вы останетесь? Чего малого-то в ночь тащить?

— Я хлеба поставила, — с сомнением ответила Бася, — да и так, есть чем заняться ишшо, оставила на вечер. Влас?

— И у меня дела ещё в кузне. Пойдём мы, старый.

— Ну малого-то хоть оставьте! Марек, останешься с дедом? Вон, гляньте, он на вас как собачонка побитая смотрит. Всё, решено, пацан остаётся, а вы чешите, деловые.

Марек наобнимался с матерью, получил скупую ласку от отца и, что-то мурлыча под нос, вскарабкался на печку. Он даже не слышал, как за родителями захлопнулась дверь, как хозяин избушки накрепко запирал и перепроверял все засовы. Детский сон после утомительного дня скор и крепок — ребёнок провалился в дрёму едва ли не быстрее, чем голова коснулась подушки. И как старый Бойко, проводив гостей, кряхтя, укладывался на свободном краю — тоже не слышал.

Влас и Бася не торопились. Ещё прохладно, от воды тянет студёной сыростью, по тёмным безветреным закоулкам лежит грязный снег, но весна — вот она. Уже совсем скоро растают последние признаки зимы, бабы выйдут в репницы, мужики распашут поля, и вновь в Ржанке потечёт привычная, размеренная жизнь.

Деревня постепенно затихала — слышался только нестройный перелай дворовых псов. Яростно и хрипло орали псы со двора Бажена, им тоненько подвизгивали Земовитовы цепные, где-то басила безымянная сука без роду-племени и двора — увязалась с самого городу за княжьим гонцом, да так тут, в Ржанке, и осталась. Власу невольно подумалось, что и они сами — такие же безродные собаки, даром что взрослые и самостные. Не были они в деревне своими, ни он, ни Бася его, ни Марека тут своим никто не кликнет. Жена будто уловила тревожные мысли, прижалась тёплым боком, скользнула ладошкой в обожжённую искрами руку: