Власова печать

Глава 12

Домой они вернулись на одной телеге. Бася действительно оказалась из Весёлого Кута, только вот семья её поселилась там совсем недавно, оттого Влас девочку раньше и не видал. Как-то случалось им разминуться — не пересекались ни в играх, ни в праздниках, а вот поди ж ты, в Берестене на здоровущей ярмарке встретились. И больше не расставались. Бася той красной ниткой вышила ему простенький солнечный узор на куске белой холстины: с серьёзным видом вручая подарок, девочка заверила:

— Матушка меня учила, что таковские узоры от любой беды спасут. Потому ты его с собой носи, не оставляй нигде.

— Я лучше дома повешу в светлом углу. Сам в кузне то и дело, исчумазится холстина, жалко же, — возразил Влас.

— Упрямый какой. Говорю ж, для тебя тот оберег!
— А ежели для меня, то он и из дома защитит. Под подушку суну.

Басе тогда не удалось переубедить упёртого кузнечонка, так он лоскут и спрятал в кровати. Деды, вестимо, прознали, но вслух ничего не сказали, про себя только посмеивались в бороды и поддразнивали женишонком. Влас беззлобно огрызался, получал отеческие подзатыльники за хамство и со смехом убегал к возлюбленной в вишнёвый сад, где Бася на весну присмотрела себе место для рукоделия. Молодой кузнец мог часами смотреть, как ведомая тонкими пальцами игла оставляет на холсте затейливый узор, а лепестки с цветущих деревьев падают на вышивку, будто сама природа помогает мастерице творить красоту.

Посерьёзнели наставники, когда через несколько лет Влас Басю знакомиться привёл, честь по чести, представив как свою невесту. Смотрел дед-отец в её льдистые глаза и молчал. Девушка смутилась и опустила взгляд, а старик переглянулся с сыном и ушёл в кузню, так ничего и не говоря. Влас потом долго успокаивал Басю — больно уж она расстроилась, что не по душе пришлась старикам, которых уже заранее почитала, как названых отцов. Но ништо, успокоилось всё со временем. Об ту пору деды и про заветное железо парню рассказали…

Влас возвращался из мира грёз, будто выплывал со дна болота на поверхность. Воспоминания о прошлой жизни отдавались сладкой болью. Там остался вишнёвый сад Баси, из которого она унесла с собой несколько косточек, там остались его старики и первая кузня, там остались колодцы с красной водой, похожей на ржавчину, и там же остался истлевший от времени холщовый лоскут с побледневшими красными солнцами. Влас по сю пору иногда задавался вопросом — уж не Басин ли обережек спас их тогда, не позволив кляштам сожрать ещё двоих испуганных людей?

— Ты что-то и не со мной ноне, — жена снова ласково сжала его руку. — Поговори, не отмалчивайся. Оно легче.

— Тут я, тут, — и впрямь вернулся в реальность кузнец. — Я тута подумал — надобно нам собаку какую-никакую завесть. Всяко спокойнее.

— У старосты недавно сука ощенилась, можно посмотреть кутёнка, — кивнула Бася, — али есть на примете уже?

— Веришь, не хочу у старосты. И вообще ни у кого не хочу. Приблуду какую отыщем, себе под стать.

То ли леший гукнул с другого берега, то ли змеевы браслеты звякнули, то ли кляшта поперхнулась (не к ночи будь помянута), а только по сказанному и вышло. Улица, по которой Влас с Басей домой шли, по низине проходила, а с правого-то боку от них — подъём, а там ещё выше — другие дома стоят. Вот от тех домов, да с того подъёму людям под ноги чёрный ком скатился. Влас и сам отпрыгнуть успел, и Басю на себя дёрнул, — ком прокатился мимо и в нескольких аршинах от них замер. Люди прислушались.

— Влас, да это ж собака! — ахнула Бася. — Слышишь, скулит? Побитая, что ли… пусти, гляну!

— Куда «гляну», а ежли больная? Дай, я сам.

Отодвинув жену за спину, Влас опасливо подошёл к псине. Та лежала на боку и тяжело дышала — видать, хорошо ей прилетело, раз даже встать не может. Присмотревшись, кузнец узнал бродягу — ту, которая с гонцом из Берестеня прибежала. Хмыкнул:

— Ну, вишь… Пошли, Найда, пошли домой.

Он легко подхватил еле дышащую псицу на руки и понёс в сторону дома. Бася только головой покачала — и надо ж, ведёт ведь его кто-то!

— Марек обрадуется, — буркнул Влас. — Ты-то?

— Я-то, — передразнила его жена, — ты ж сначала обнадёжил бедолагу, а потом у меня совета спрашиваешь! Куда её теперь, ласку дал — значит, и двор давай.

Так псицу Найдой и назвали.

Отмывали её в несколько вод. Она и не чёрная вовсе оказалась — в золе, видать, у кого-то вымазалась и больше на чёрта похожа была, или на анчутку, скажем, но от собаки там только длинный нос и полтора уха, потому как остатнюю половину Найда где-то потеряла. Когда последнюю грязную воду с шерсти согнали, да просушили как следует, да накормили — залоснился серо-седой собачий бок, заблестел серебром с подпалинами. Влас только диву дался — никогда он у собак такой масти не видал.

— Выживет если с голодухи — красавицей будет, — одобрительно крякнул он и подсунул улёгшейся у печи собаке кусок варёной курицы. Побурчав ради приличия, Найда осторожно взяла угощение. Наблюдая, с какой жадностью изголодавшийся до ласки зверь глотает мясо, Влас покачал головой: они ведь все — люди, так как выходит, что живая душа мается меж избами и подыхает с голоду, при этих самых людях-то? И посмурнел тут же, снова подавшись куда-то вслед за мыслями.

— Ты чего такой тёмный сегодня к ночи?

Бася присела к столу. Они повечеряли ещё у деда, есть не хотелось, на столе было чисто и выскоблено — женщина уже поставила хлеба, навела порядок на ночь, сунула за печку миску с молоком для домового и собралась было порукодельничать, но смурной вид мужа не давал ей покоя. Бася снова и снова пыталась растормошить Власа, но к ночи он становился всё замкнутее и раздражённее.

— Ну чего? Я ж не помогу, если ты отмалчиваться будешь. Кто сказал чего? Или сделал? Или я чем провинилась?

— Да ну чего ты, — буркнул кузнец. Когда Бася вот так переключалась на свои какие-то придуманные проступки, он не мог отмалчиваться, приходилось включаться в разговор. — Так… думается всякое.