Властелин моих грехов

Глава 1

ПОЛИНА
Реальность возвращается не светом, а тошнотворным привкусом химикатов на языке. Горло саднит, словно в него залили кислоту. Рвотный позыв спазмом скручивает внутренности, заставляя тело содрогнуться.
Меня волокут по бетону.
Дорогая кожа туфель скребет по шершавому покрытию. Звук трения отдается вибрацией в костях. Левая лодыжка подворачивается, и острая боль простреливает ногу до самого бедра, но движение не прекращается.
Я жадно глотаю тяжелую, пропитанную выхлопными газами и сыростью взвесь, отчего мои легкие мгновенно вспыхивают невыносимой, раздирающей грудную клетку болью.
— Нет... — Из горла вырывается жалкий хрип.
Чужие пальцы впиваются в предплечье подобно стальному капкану. Хватка настолько сильная, что я чувствую, как смещаются мышцы под кожей. Эта боль отрезвляет мгновенно.
Распахиваю глаза.
Серые бетонные колонны проносятся мимо, сливаясь в мутную полосу. Люминесцентные лампы пульсируют, выжигая сетчатку.
Где клуб? Где музыка? Где диплом, который я прижимала к груди всего час назад?
Вкладываю в резкий, панический рывок весь остаток сил, но всё тщетно. Огромная глыба в черном костюме, этот безликий инструмент чужого насилия, даже не замедляет шаг, продолжая волочь меня за собой с пугающим, механическим равнодушием.
— Отпусти! — Упираюсь пятками в пол, пытаясь затормозить. — Ты знаешь, кто я?!
Его гнетущее молчание ложится на плечи свинцовой плитой, давящей куда сильнее физической тяжести его руки, и в этой холодной тишине я окончательно осознаю себя не человеком, а лишь безликим, обременительным грузом.
Спина впечатывается в ледяной хром дверей лифта, и зеркальная поверхность безжалостно возвращает мне изображение растрепанной незнакомки с потеками туши на лице, чье белое платье, задуманное как символ новой жизни, теперь свисает грязной ветошью с пятнами мазута на подоле и разорванным плечом, выставляя напоказ багровеющие следы чужой хватки и сбившуюся лямку белья.
Створки разъезжаются с мягким шелестом.
Амбал швыряет меня внутрь. Я теряю равновесие, падаю на колени, но тут же вскакиваю. Адреналин вымывает остатки химии из крови. Вжимаюсь в угол кабины, выставляя перед собой ладони.
Охранник заходит следом. Его палец вдавливает кнопку с цифрой 90.
Кабина вздрагивает и устремляется в небо.
Перегрузка прижимает к полу. Уши закладывает, отрезая звуки внешнего мира. Мы несемся вверх, прочь от земли, прочь от законов.
Впиваюсь взглядом в лицо похитителя, тщетно пытаясь пробить ледяную броню его безразличия и разглядеть под этой пугающе идеальной, мертвенно-спокойной маской хоть малейший отблеск человеческих эмоций.
— Кто заказчик? — Заставляю себя выпрямить спину. Я дочь Андрея Исаева и не позволю прислуге видеть мою дрожь. — Отец уничтожит тебя. Он заплатит вдвое больше. Только назови цифру.
Тишина. Только гул механизмов и бешеный пульс, бьющий в барабанные перепонки.
— Ты глухой? — Делаю шаг к нему. Ногти впиваются в ладони, оставляя лунки. — Статья 126 УК РФ. Тебя посадят.
Он медленно поворачивает голову. Взгляд пустой, как у мертвой рыбы.

— Экономь дыхание. Оно понадобится, чтобы молить о пощаде.
Фраза бьет под дых. Кровь отливает от лица.
Молить о пощаде? Кого?
Цифры на табло сменяют друг друга в безумном ритме. 70... 80...
Прижимаюсь лопатками к зеркалу. Холод стекла немного остужает пылающую кожу. Мозг лихорадочно ищет объяснение. Конкуренты отца? Рейдерский захват? Но почему я? Отец всегда держал меня в стороне, как выставочный образец, а не как участника игры.
88... 89... 90.
Сигнал прибытия разрезает тишину, и двери открываются.
Тяжелая ладонь ложится между лопаток и без предупреждения грубо толкает вперед.
Вылетаю из лифта. Сломанный каблук подводит окончательно. Я падаю, и колени с глухим стуком ударяются о пол, но густой ворс ковра смягчает удар.
Замираю на четвереньках. Воздух с шумом входит в легкие. Волосы падают на лицо темной завесой, скрывая меня от мира.
Здесь пахнет иначе.
Вонь парковки исчезла. Здесь пахнет властью. Дорогая кожа, табак, озон и едва уловимый аромат горького шоколада. Запах денег, которые способны купить любой закон.
Медленно поднимаю голову, откидывая волосы назад.
Пространство подавляет масштабом. Стеклянные стены открывают вид на ночной мегаполис. Город лежит внизу, распластанный, покорный, сверкающий огнями, словно драгоценность у ног хозяина.
Свет приглушен. Тени сгущаются по углам.
Слева, в низком кресле, я различаю знакомый силуэт.
— Папа?
Слово срывается с губ само собой.
Отец сидит, сгорбившись, обхватив лысеющую голову руками. Пиджак помят. На висках блестит испарина. Он слышит мой голос, вздрагивает всем телом, но продолжает смотреть в пол.
Он не поднимает глаз.
Последняя нить надежды обрывается с оглушительным звоном в ушах. Отец не собирался меня спасать. Его роль здесь сводится к статусу жертвы. Он сам стал добычей. И передо мной лишь жалкое и сломленное подобие мужчины.
Я перевожу взгляд в центр комнаты.
Массивный стол из темного дерева напоминает алтарь для жертвоприношений. А за ним, в высокой спинке кожаного кресла, возвышается Он.
Максим Власов.
Время замирает. Пять лет. Я не видела его пять лет, но ненависть хранила его образ четче любой фотографии. Дьявол, разрушивший иллюзию безопасности моей семьи. Человек, превративший отца в дрожащее ничтожество.
Он не изменился. Стал лишь жестче и темнее.
Власов сидит неподвижно, расслабленно. Темный костюм подчеркивает ширину плеч. Верхняя пуговица рубашки расстегнута, открывая крепкую шею.
Его лицо словно высечено из гранита. Резкие скулы, волевой подбородок, губы сжаты в тонкую линию.
Но страшнее всего глаза.
Они впиваются в меня. В них нет ни капли тепла. Только холодный, расчетливый интеллект и абсолютное доминирование.
Максим медленно, методично сканирует меня. Я физически ощущаю этот взгляд на своей коже. Он скользит по растрепанным волосам, по бледному лицу, спускается ниже, к разорванному вороту платья, задерживается на вздымающейся груди, на обнаженном плече, на сбитых коленях.
Так не смотрят на женщину. Так владелец проводит осмотр товара. Он оценивает ущерб. Ищет дефекты.
Жар заливает щеки. Стыд смешивается с яростью, образуя взрывоопасную смесь.
Хочется прикрыться. Сжаться в комок. Но гордость — единственное оружие, которое у меня осталось. Кодекс матери. Никогда не показывай им, что тебе больно, Полина. Держи спину, даже если ее ломают.
Медленно поднимаюсь с колен. Ноги дрожат, лодыжка пульсирует, но я выпрямляюсь в струну. Вздергиваю подбородок и смотрю ему прямо в глаза.
В глубине его глаз что-то меняется. Тень интереса? Или предвкушение?
Власов медленно переводит взгляд на отца, хищно ухмыляясь.
— Твоя дочь выросла, Андрей.
Его тон тихий, бархатный, но от этого звука по коже бегут мурашки.
— И у нее, кажется, яйца больше, чем у тебя.
Отец издает сдавленный всхлип.
— Подойди, — приказывает Власов, не сводя с меня глаз.
В его тоне нет и намека на просьбу. Лишь сухая, властная команда, какую бросают к лапам послушной псины, и эта откровенная грубость заставляет меня окаменеть, наотрез отказываясь сдвинуться с места.
— Я уже сказала твоему тупоголовому прихвостню, что вызову полицию, — мой тон звенит сталью, хотя внутри все вибрирует от напряжения. — Это похищение.
Власов откидывается на спинку кресла, лениво барабаня по столешнице длинными и сильными пальцами.
— Похищение подразумевает, что тебя забрали против воли, — он делает паузу, наслаждаясь моментом. — Но твой отец тебя не терял, Полина. Он тебя продал.
Мир качнулся.
Я резко поворачиваю голову к отцу.
— Папа? — в голосе больше нет надежды, только требование правды. — Что он несет?
Отец наконец поднимает на меня глаза, в которых я вижу только животный страх и слезы.
— Прости, Поля... — шепчет он, размазывая пот по лбу. — У меня не было выбора. Долги... Они бы убили меня. Максим Константинович обещал... он обещал простить долг.
— Простить долг? — я задыхаюсь от абсурдности услышанного. — Ты обменял меня на деньги?
— Не просто на деньги, — поправляет Власов. Он встает из-за стола. Его фигура заслоняет собой панораму города, поглощая свет. — На свою жизнь.
Он обходит стол и движется ко мне. Хищник, почуявший кровь. С каждым его шагом кислорода в комнате становится меньше.
Делаю шаг назад, но упираюсь спиной в грудь охранника, который все это время стоял позади немой скалой. Ловушка захлопнулась.
Власов останавливается в полуметре от меня. Я чувствую жар, исходящий от его тела. Чувствую тот самый запах — кожа, табак и опасность. Он слишком близко. Он нарушает все границы, вторгается в мое личное пространство, присваивая его себе.
Протягивает руку, и я дергаюсь, пытаясь увернуться, но он быстрее. Его пальцы обхватывают мой подбородок, фиксируя голову. Кожа у него горячая и грубая.
Власов заставляет меня поднять лицо.
— Твой отец подписал контракт, — произносит он, глядя мне в губы. — Ты теперь принадлежишь мне, Полина. Твое тело, время и жизнь. Пока я не решу иначе.
— Я не вещь, — выплевываю ему в лицо. — Контракты на людей незаконны. Я уйду отсюда прямо сейчас.
Его хватка на моем подбородке усиливается ровно настолько, чтобы причинить боль, но не оставить синяка.
— Ты выйдешь отсюда только тогда, когда я разрешу. А сейчас...
Он скользит большим пальцем по моей нижней губе, грубо оттягивая ее вниз. Это движение настолько интимное и унизительное, что у меня перехватывает дыхание.
— ...сейчас мы проверим, стоишь ли ты тех денег, которые я за тебя списал. Раздевайся.
— Что? — шепот срывается с губ.
— Ты слышала, — он отпускает мой подбородок и делает шаг назад, скрещивая руки на груди. — Сними это тряпье. Я хочу видеть, что купил.
Смотрю на отца, но он закрыл лицо руками. На охранника, тот буравит взглядом стену. Смотрю на Власова.
В его глазах нет похоти. Только холодный расчет и ожидание подчинения. Это тест. Первый шаг, чтобы меня сломать.
Если я откажусь, он применит силу. Если соглашусь, то потеряю себя.
Медленно поднимаю руки к плечам. Пальцы дрожат, касаясь разорванной ткани.
Искусство требует жертв, мама?
Вцепляюсь в края разрыва на платье, и ткань трещит.
— Пошел ты к черту, — говорю, глядя ему в глаза.
И плюю ему в лицо.
Власов не моргает. Он медленно стирает слюну с щеки большим пальцем. Его глаза темнеют, превращаясь в штормовое море.
— Неправильный ответ, — шепчет он.
И мир гаснет.