Влюбись в меня, срочно!

15. Катя

Первый урок родного языка проходит на удивление спокойно. Перед его началом я успеваю заглянуть в уборную, где привожу себя в порядок, и в дверях снова сталкиваюсь с Камиллой. Вернее, с ее тотальным игнором.

Я так и не решаюсь повторить свой вопрос в ее адрес, хотя в душе у меня все трепещет от любопытства.

Что она имела ввиду, когда говорила, что общение с Марком до добра не доведет? Не думает же Селезнева, что я одна из тех, кто будет пресмыкаться перед ним, заглядывать в рот… У меня подобное и в голове-то даже укладывается!

Да и в целом это рвение Камиллы поделиться советом выглядит подозрительно. Как будто ее саму связывает с Марком нечто большее, чем обычное школьное соперничество и неприязнь.

К своему стыду, я мало что знаю о том, что происходило в классе до моего перевода. Так уж вышло, одноклассники не особо хотели делиться подобными подробностями с негласными изгоем. А я старалась держаться подальше от всего, что может вызвать проблемы.

Тревога моя не утихает даже к середине учебного дня. Настроение ворочается, словно змея, где-то у плинтуса. Не помогает даже знание того, что самой главной моей проблемы, Марка, в очередной раз нет на уроках. Наоборот, почему-то отсутствие Кострова в классе меня лишь сильнее напрягает. Особенно после вчерашних его слов.

Может, директор ему сказал нечто такое, из-за чего у Марка отбило желание появляться здесь и продолжать свою странную игру?

"Конечно, Кать, весь мир же вокруг тебя крутится", – язвительно отзывается внутренний голос. И я неожиданно соглашаюсь с ним. Не в том, что все крутиться вокруг меня, а в том, что у Кострова вполне могут быть проблемы и посерьезнее, чем придумать очередной способ достать меня.

Так, за своими мыслями, я доживаю до большой перемены и двигаюсь в сторону библиотеки. Мне каким-то чудесным образом повезло успеть в буфет до образования там огромной очереди и урвать парочку ещё теплых круассанов с вареной сгущенкой. Я их особо не жалую, слишком сладкие, зато Евгения Семёновна просто обожает. Мне как раз нужно вернуть одолженную одежду и как следует ее поблагодарить.

Однако почти у самой библиотеки я вынуждена остановиться. Даже при всем желании мне бы не удалось продолжить путь, потому что дорогу мне резко преграждает чье-то довольно твердое тело, о которой я больно ударяюсь головой. Ещё и заветная выпечка превращается в кашу. Видимо, слишком быстро шла.

– Ромашка? – бодрый голос одноклассника, Саши Василькова, сбивает меня с настроя принести извинения и быстро проскользнуть мимо. – Ты-то мне и нужна!

Я не успеваю и пискнуть. Одной рукой он ерошит свои зачесанные светлые волосы, второй же — с силой хватает меня за плечо, утягивая в сторону подоконников.

– Ну, колись, в чем дело? – в его притворно оптимистичном тоне проскальзывает угроза.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – говорю я, потому что действительно ни черта не понимаю.

Да и как понять, когда весь день мне только и делают, что раздают советы да угрозы?

– Все ты понимаешь, – шипит одноклассник, его серые глаза щурятся. Он складывает руки на груди, опираясь задом о подоконник. – Если не хочешь ещё раз искупаться в краске, лучше выкладывай все как есть.

У меня натуральным образом отвисает челюсть. Так это… его рук дело было, не Марка?

Тогда, получается, что я напрасно все эти дни злилась на Кострова за ту глупую шутку.

"Ну ты и дура, Катя, круглая причем", – в голове тут же зреет вывод.

– Но я правда не понимаю, о чем ты хочешь знать, – произношу, мысленно борясь с бушующей лавиной эмоций и предположений.

А что если я ошибалась не только в этом случае? Украденные вещи из раздевалки, исписанный маркером обидными словами рюкзак, выброшенные из окна учебники, исправленные на негативные оценки в журнале… Что если весь прошлый год я только хотела думать, что все это дело рук Кострова?

Нет, конечно, это не обеляет репутацию Марка, ведь его словесные издёвки ни с чьими перепутать нельзя. У меня нет слуховых галлюцинаций. Однако, быть может, он все же не такой уж и говнюк, как мне все время казалось?

– Турика посадили на домашние арест, лишив телефона. Марк не отвечает, фиг знает, где он, чем дышит и чем живет. Зато все прекрасно вчера видели, как вы вместе свалили с матана, после которого на уроки явилась только ты, – заявляет с упрёком в голосе Васильков, будто это даст мне понимание темы для разговора.

– Марк не выходит на связь? – после всего услышанного, это единственное, что невольно сорвалось с моих уст.

Что же ему такого сказал директор? Неужели, решил наказать сильнее, чем меня, по сути обычную девчонку без гроша и сильных заступников за спиной? Это больше напоминает бред.

– Да, я так и сказал, – сухо подтверждает Саша и склоняется ко мне. – А теперь скажи ты мне, Ромашка полевая, что вчера ты наговорила диреку такого, из-за чего пацанов отстранили от учебы?

– Мы… То есть, они… – я замолкаю, задумавшись.

А почему, собственно, Васильков не знает событий вчерашнего дня? Он же их друг. По крайней мере, они всегда трутся вместе. Неужели, Терентьев, у которого был способ дать знать, что он под домашним арестом, не сказал бы Саше почему они получили такое жесткое наказание?

Я не питаю особых трепетных чувств по отношению к дружбе других. Но и быть камнем преткновения тоже не горю желанием.

– Спроси у них сам, – собравшись с духом, выпаливаю на одном дыхании. Ладони дрожат, поэтому их приходится сжать в кулаки.

Мы сталкиваемся взглядами. И если в моих явно отражается противостояние неуверенности с взявшейся откуда-то упертостью, то в глазах напротив — ничем неприкрытая злоба.

И мне банальным образом становится вдруг страшно за себя. Саша никогда не показывал себя с такой стороны, будучи всегда в приподнятом весёлом настроении. Посмеяться он горазд, это точно. Но сейчас сразу видно — ему не до шуток.

Одноклассник ударяет по подоконнику кулаком. Сильно, с шумом и руганью, звучащей сквозь сжатые зубы. Ещё раз мажет по мне каким-то пугающим, темным взглядом, разворачивается и стремительно уходит по коридору.