Влюбить отличницу

1. Свидетель?!

«Несправедливость побеждает не потому, что она сильна, а потому, что те, кто мог бы ей противостоять, молчат».
Эпиктет

— Козырев, так и будешь отпираться, что это сделали не вы? — спокойной серьёзностью допытывается Ирина Александровна, строгий и принципиальный завуч, женщина в том солидном возрасте, когда уже нельзя её не уважать, тем более если она так же элегантно выглядит, как наша Белоснежка.

Всегда строгий костюм, выкрашенные в блонд волосы завиты приятными локонами, что придаёт величественность коронованных особ. Осанка, стать и менторский голос, который с годами становится всё жёстче. Не сказать, что боимся её, но попадаться лишний раз её глазу желания нет. Примерзнуть можно к полу на раз два.

Обычно с нами беседует другой завуч, как предмера — воспитательный разнос. До Ирины Санны мы доползаем лишь тогда, когда «отпираемся» и не сознаёмся в очередной самоволке, которую хотят на нас повесить из-за гнилой репутации. Мы — это я и мои друганы: Санёк по кличке Скорпион и Витёк, он же Катон в честь римского борца против пороков, хотя сам Витька скорее говорящая инструкция, как согрешить. За глаза нас называют Козырев и Ко, уверяя даже учителей, что первое и самое главное зло, конечно же, я. Что ж, как корабль назвали, так мы и плывём, к чему увещевания и жалобы?

— Это сделали не мы! — талдычу я, из упрямства не желая давать наводку на реального виновника.

Всем удобно свалить снова на нас, разбираться будет только Белоснежка, но и она сейчас воинственно настроена, поэтому благосклонности её всегда непреклонной справедливости ждать не стоит. И это странно…

Ирина Санна, словно догадавшись о моим мыслях, внезапно спрашивает:

— Тогда кто? — прищурившись, интересуется Белоснежка, и я понимаю, почему из всех завучей она самая главная, с дедукцией у неё всё в порядке, вопросы бьют прицельно.

— Не знаю…

— Знаешь, Козырев. И дружки твои знают. Потому что по вашей наводке Игоря Алексеевича закрыли в туалете! — говорит с непривычной злостью, давая понять, что мы перешли черту, которую нельзя было даже стирать. — Он почти каждый год переносит операции, какие вам не снились, а вы с шестого класса над ним издеваетесь! У вас уже другой учитель физкультуры, а всё за старое!

Да побоку нам его операции, мужик — атас! Ругал нас на уроках, в угол ставил, стулья кидал, выгонял, родителей наших вызывал, от работы отвлекал, словно право имеет их беспокоить! С какого нам его уважать?! Что он для этого сделал? Уважение нужно заслужить, а он свой шанс упустил, вот теперь и расплачивается. Мир взрослых именно так и скроен!

— Попрошу без голословных утверждений про наводку! — возмущаюсь, это ведь ещё доказать нужно, а у нас вроде как презумпция невиновности.

— Голословных?! — Ирина Санна разворачивается на своём стуле так резко, что я подаюсь назад.

Она встаёт, чтобы посмотреть в мои глаза. В её вижу бездну горечи, непонимания, раздражения, словно ей претит наш разговор, возмущаю сам я.

— А не вы ли устроили сеть продаж в школе, привлекая от мал до велика в сбыт вейпов? Не вы буквально на той неделе подкараулили одноклассника, чтобы «посчитать ему зубы»? Не вы принесли колонку и включили музыку на математике? Не вы оплевали новые парты на трудах? — зловещим шёпотом спрашивает Белоснежка, а я лишь хмыкаю ей в ответ.

— Это не мы, — бросаю коронную фразу, которая с пятого класс уже родненькой стала, девизом, лозунгом. Чумовой отмазкой, доказать-то опять не могут, что во всех бедах виноваты мы.

Да, мы с парнями не подарок, но не нужно нас клеймить, стереотипно мыслите, мадам!

— Избавь меня от этого… — Ирина Санна отворачивается и бросает в сердцах, давая понять, что не верит. — Да, под камеры вы снова не попали, мелькнули исполнители. Но подстрекатели, Козырев, несут уголовную ответственность наравне с другими соучастниками преступления!

— А что у нас уже есть какой-то состав? — насмешливо интересуюсь я, перебивая гневную тираду Белоснежки.

Уж она-то умная, а туда же; мы знаем, где и что нам светит, пуганые! И инспекторами ПДН пугали, и спецприёмником для несовершеннолетних преступников — тоже. Родителей вызывали, к директору отводили. На нашу троицу у секретаря отдельная папка объяснительных и ничего: живы, здоровы, в меру упитаны. Цветём, пахнем и собираемся продолжать в том же духе. Так что не стоит приукрашивать реальность, отчислить нас никто не сможет!

А если вдруг и докажут что-то, мы ведь несовершеннолетние, что с нас взять? Вызовут в ПДН, и что дальше? Были там, отчитали, попугали, поругали и отпустили с предупреждением. В школе на учёт поставили, якобы под неусыпным контролем мы, но, было б это действительно так, не стоял бы я здесь. В общем, предъявить мне нечего!

— Нет, ты прав. Но так и до него недалеко. Вы на внутришкольном учёте, мало? — спрашивает завуч, взывая, наверное, к моей совести.

А я её, как назло, постирал и дома сушиться оставил; слишком грязная была после всех нравоучений администрации, запарили уже! Нет у вас на нас ничего, ни одного доноса, все понимают, что им же хуже будет!

Экземпляры были, да давно уплыли, мы быстро отучили видеть и слышать, что не попадя. Урок усвоили, школа жизни же учит, вот мы с пацанами ей и помогли. Одному, правда, пришлось тогда отчислиться, ну, у Макаренко тоже не без эксцессов было, а нам ведь так любят его упоминать.