Влюбить отличницу

18. Плохо

Лунёва заходит в разъехавшиеся стеклянные двери, через которые обычно завозят больных на каталке, удобно и практично, а для нашей Тмутаракани — вообще роскошь.

Маленькая фигурка пропала, а меня обдало таким жаром, словно переместился в хорошенько растопленную парилку. Лунёва даже не обернулась посмотреть иду ли я за ней!

Хрупкая, но донельзя самоуверенная тушёнка думает, что все и всегда будут плясать под её дудку. Ага, не на того напала! Зло пинаю носком ботинка землю, уже промозглую и засыпающую на зиму, отчего равнодушную к моим страданиям.

В кармане вибрирует забытый за ненадобностью телефон достаю его, нажимаю на кнопку блокировки, замечаю горящее уведомление из знакомой соцсети, но по экрану не провожу. Не хочу ничего читать.

Странно, но только здесь, стоя возле приёмного покоя, через который можно попасть в больничку, я понимаю, как хорошо оказаться вдали от допросов. Я б сейчас там был главным Иудой, защищался бы, грубил, перечил, насмехался бы над всеми их версиями…

Блуждаю взглядом по загорающимся окнам второго и третьего этажей, где-то нет штор и видно осунувшиеся лица больных, печально припавших к стеклу, захотевших его холода, который может подсказать, что жизнь есть, ведь что-то ещё чувствуется.

Она всё не выходит за мной…

Может, с самого начала не очень на меня рассчитывала? Лунёва же не знает, что я почти всё лето в этой больничке куковал возле отца, которому сделали операцию, из-за чего ему нужно было обеспечить полный уход. Запах таблеток, резиновых перчаток, шуршание бахил — всё приелось до жути!

Да и плевать мне, что она знает, а что — нет. У нас разные пути, друзья и приоритеты. Её — бросить все дела и примчаться к чужому деду, а мои…

— Зачем он здесь нужен? Сделал всё, что мог! — стоя спиной ко входу, воскликнула Катерина, сейчас лишь отдалённо напоминающая привлекательную школьную повариху: лёгкий фланелевый халатик, тапочки на босу ногу, перевязанные наспех волосы, подрагивающие от волнения руки.

— «Это нужно не мёртвым, это нужно живым…» — откликается спокойным немногословием Лунёва, которую даже из-за Кати не видать.

Я теперь узнаю её всегда, по голосу, вкрадчивому и твёрдому, подобно скале, возвышающейся над океаном и совершенно не заботящейся, что в несколько раз его меньше. Они не видят меня, погружены в свои переживания, поэтому вздрагивают, когда я подхожу ближе, по-уличному холодный и неприветливый.

Слова Лунёвой меня, честно сказать, напугали. И ноги сами от несознанки понесли к девчонкам, чтобы спросить, жив ли Игорь Алексеевич. Почему-то я до сих пор даже мысли не допускал, что может произойти нечто подобное. Вообще не думал об этом.

— Как…он? — выдавив из себя, кажется, самый сложный вопрос за всю мою жизнь, сиплю я вмиг севшим голосом.

Катерина уже набирает воздух в лёгкие, чтобы распять меня тяжёлыми словами-клиньями, но Лунёва её едва заметно останавливает, а сама перенимает инициативу.

— Лучше один раз увидеть. Пошли, — чёткие команды, безэмоциональные, сухие, но не требовательные до той степени, когда хочется сделать назло: развернуться и уйти. Но я, конечно, уже не в той ситуации, чтобы психовать и делать что-то наперекор.

Девчонка разворачивается и снова, не особо заботясь о моей реакции, последую ли я за ней или пошлю на три невесёлые буквы, прёт вперёд, как Т-34 на «Тигр», уверенно прорываясь к его слабой ходовой части.

И я иду следом. Проходим почти весь первый этаж, поворачиваем на лестницу, поднимаемся до четвертого этажа, и я окончательно отмираю, чтобы выдать эмоции:

— Не знал, что простым физрукам по карману вип-этаж!

Одно дело, когда мой батя может загорать там, не думая, какой потом будет чек, а тут учитель общеобразовательной школы, которая особой поддержкой своих педагогов не отличается, профсоюз вряд ли потянет даже сутки в палате на одного, не говоря уже об особом внимании в реанимации.

— Простым, быть может, и нет, а служившим по карману, — без примеси зазнайства или высокомерия отвечает мне Лунёва, просто констатирует факт, от которого я в шоке.

— Игорь служил? — как-то завелось, что учителей зовём по имени, зато даже у физрука нет кликухи, не мода нынче, поэтому даже не цежу, кого как называю перед отличницей всея школы.

— Афган и две чеченские.

Твою мать!

Ничего разумного и оправдывающего мои косяки придумать не успеваю, Лунёва аккуратно открывает дверь в палату, поделённую стеклянной перегородкой на просторную комнату и маленький аппендикс. Последний слегка затемнен, но так даже удобнее смотреть на лежащего. Трубки, аппараты и белоснежная постель, от которой рябит в глазах.

Почему нас сюда пустили? Разве не нужно было выгнать, накричать, что не имеем права здесь быть? Почему не оградили от такого?!

Игорь Алексеевич постарел.

Несколько дней назад он ещё привычной своей широкой походкой мерил школьный коридоры, пружинил на поворотах, извиняясь, когда не замечал младшеклассников, а теперь лежит обваренным овощем, словно выкачали разом все силы и ресурсы — саму жизнь.

И это я?!

Боковым зрением вижу, как Лунёва подходит ближе к стеклу, отделяющему нас от лежащего, как припадает лбом к холодной поверхности, словно та больная с третьего этажа, за которой я наблюдал во дворе больницы.