Влюбить отличницу

24. Отец

— Мы пойдём, — поднимаясь и утягивая с собой Скорпа, говорит Катон. — Если что, мы не против посещать «Фемиду». Лучше её, чем снова встретиться с инспектором ПДН. Да и, откровенно говоря, в этот раз мы перегнули палку.

Санёк лишь поддакивает и спешит следом, с отцом они встречаются уже в коридоре. Мой удивлён напороться на правонарушителей, которых вчера только спасал, но переменился лишь в лице, словами вида не подал.

— Привет, молодёжь!

— Здравствуйте, — почти хором приветствуют друзья, но первенство в переговорах берёт, как обычно, Катон. — Мы ненадолго зашли, проведать. Последними была физкультура, её отменили, замены не было. Мы ничего не прогуливали.

Вроде фактами сыплет, а такое ощущение, что оправдывается. Хотя, взглянув на батю, мне самому хочется в чистилище заглянуть, чем с ним один на один остаться. Но друзья одеваются, подбирают свои рюкзаки и быстренько отчаливают, а мы остаёмся наедине с серьёзным разговором.

Сейчас меня сразу за ушко да на солнышко…

Подслушанная пацанами фраза пробивается в подсознание, выбивая себе там выгодное место: чуть что, появиться на свет, чтобы зудеть и мучить, но пока не хочу показывать отцу свою осведомлённость.

— Готовил что-то? Вкусно пахнет, — заворачивая в ванную, спрашивает он.

— Като… Витёк приготовил, — вовремя вспомнив, как батя ненавидит наши клички, исправляюсь я. И возвращаюсь на кухню, чтобы проверить, не остыл ли суп.

На самом деле готовить я тоже умею, не так изысканно, как Катон, но вполне сносно. Когда мать ушла от нас, приходилось выкручиваться и первое время помогать отцу (да и себе самому) справиться с неожиданной потерей. Потом понял, ему это нафиг не сдалось, его спасала работа, а меня…

Как бы странно не звучало, меня спасала школа, я приходил раньше, уходил позже, и никто не мог понять, на кой чёрт я кукую там, думали, чтоб позлить и попортить всем нервы.

— Есть будешь? — спрашиваю отца, заслышав его шаги, но не поворачиваясь от плиты.

Уточняю не просто так, он редко заезжает на обед.

Хотя… чего-то я могу не знать, потому что сам в эти моменты зависаю в школе или, на крайний случай, меня гоняет тренер, выбивая, как он говорит, «всю дурь». О том, что у него это мало получается, предпочитаю умолчать, ведь влепит штрафной круг, и проверяй потом свою дыхалку. Знаем, бегали…

— Буду, голодный, как зверь, — отвечает отец и садится за стол.

Ладно, так уж и быть поухаживаю за ним, вроде бы даже приятно. Одно дело, когда сам себе накрываешь, как у Николая, а сейчас родному бате! Даже не припомнить так сразу, когда мы вместе обедали.

— У нас был суп? — удивляется, когда я подаю ему с пылу с жару борщ.

— Витёк нашёл, я сам забыл уже о нём. — хмыкаю, чтоб не подумал, что выслуживаться пытаюсь.

Страх хоть и жмёт под сердцем, но не до такой степени. Подумаешь, даст на орехи, ничего больше не случится!

— Поешь со мной? — понаблюдав за мной и решив, что я успел поесть с пацанами, спрашивает отец.

— Ты заболел? — прямо интересуюсь я, устав от его необычного поведения.

Оказывается, неопределённость, помешанная на бурную фантазию, распаляет больше, чем открытое недовольство. Накричал бы уже что ли!

— Нет, а что? Нужно дома остаться? — отец понял по-своему, и его растревоженный взгляд не на шутку испугал.

— Перестань быть таким заботливым, нервируешь! — не сдержавшись, высказываю наболевшее, должен понять, а то закрутил моё сердце вьюгой и продохнуть не даёт, обескураживая престранным поведением. — Отчитай уже, лиши чего-нибудь, хватит быть таким!

— Ко мне вчера пришла одна женщина и предложила тебя усыновить, раз мне всё равно, каким ты взрослеешь, — посматривая на меня исподлобья, признаётся отец, и я невольно слушаю, затаив дыхание. Не ожидал, что он сам расскажет. — Она была убедительно серьёзной и всесильной, чтобы это устроить.

— А ты что? — горло, стянутое спазмом, мешало моему голосу пробиться, но он смог.

— Сказал: «Приходите завтра!» — отец звучно кидает ложку на стол, он в гневе, словно переживает тот разговор снова. — Что я мог сказать?!

Почему он бесится? К любому другому отцу не придут так и не предложат, стало быть, рыльце в пушку, осталось заметить и признать. И я, не отдавая отчёта, что говорю, выпаливаю:

— Может, это выход? Я ведь тебе не нужен после… — не могу закончить фразу, хотя с языка так и рвётся «после её ухода».

Я не видел, чтобы кто-то так любил, как отец мою мать, он реально надышаться ею не мог, цветы, подарки, совместные ужины, выходные. Её уход убил его, даже сейчас, озлобленный гневом, расколотый яростью, он всё равно напоминает живой труп. Ест, работает, иногда наказывает, а сам чувствует, не больше, чем поверхность стола удар его ложки.

Кажется, если она вдруг прямо сейчас объявится, он падет к её ногам, лишь бы вернулась. Да и меня при себе держит, потому что на неё шибко похож, из дома порой бежит по этой же причине — напоминаю хорошее и ужасное.

— Она мне тоже сказала, что растёшь, как бурьян, куда поведёт… — опускает голову, закрывает глаза и безмерно уставшими движениями трёт их подушечками пальцев.