Влюбить отличницу

40. Разговор по душам

Непонимание, неприятие, негодование смешиваются в коктейль Молотова, и я готов накричать на девчонку, у которой и капли страха нет в обветренных глазах. Сколько она здесь? Почему она здесь? Давно ли знает про заброшку?!

Как много вопросов жужжат в голове, но я задаю, наверное, самый неожиданный:

— Ты что, всю домашку сделала, что сюда сунулась?! — выкрикиваю на эмоциях, и тут же мне вторит эхо этажа, на котором я особо не бываю, всегда поднимаюсь выше, где посвежее, посветлее, поуютнее, если можно так говорить о развалюхе на окраине города.

— Сделала, — серьёзно и холодно отвечает Богдана и ненавязчиво выпутывается из моего крепкого захвата.

Отступает обратно к пропасти, а я пугливо подаюсь вперёд, опасаясь за девчонку, на ум приходят самые страшные сюжеты, которые бередят фантазию, разгоняя кровь по венам пуще ужастика. Она едва заметно качает головой, предупреждая не паниковать. Легко сказать!

— А здесь чего забыла?! — бушую, не собираясь затихать. Но рукам инстинктивной свободы больше не даю, специально засовываю их в карманы и сжимаю в кулаки.

Мне хочется прибить несносную девчонку за то, что она здесь одна в такую темень, за то, что не ходит в школу, но пропадает в таком неказистом месте, за то, что…отвернулась от меня и не задаёт никаких вопросов! Разве мало поводов?!

Но одновременно с ними невыносимо сильно хочется обнять…

И это пугает сильнее, поэтому теперь отступаю я: к пропасти, но на расстоянии пяти шагов влево от Богданы. Всматриваюсь в её профиль, точёный уверенный. Девчонка вся в белом, но её волосы, выбившиеся из-под шапки, разбавляют эту снежность и морозность. Наверное, Лунёва здесь не впервые, выглядит слишком спокойной и расслабленной — слишком своей.

— Что ты здесь делаешь, Богдана? — мягче, чем раньше, спрашиваю я, не дождавшись от неё ответа.

И вдруг заброшку окутывает её красивейший голос, глубокий и такой разный одновременно:

— Снова,

крича от ярости,

вулканы

стучатся в землю!

Гулким,

дымящимся клекотом

планета потрясена…

А ты –

беспощадней пожаров.

Сильнее

землетрясений.

И в тысячу раз

беспомощней

двухмесячного

пацана…

Она замирает, губы её теперь плотно сжаты, а голос продолжает жить на этом пыльном этаже и в моей бедовой голове, в которой уже нет места другому, другим…

— Оглядываться

не стоит.

Оправдываться

не надо.

Я только всё чаще спрашиваю

с улыбкою и тоской:

— За что мне

такая мука?

За что мне

такая награда?

Ежеминутная

сутолока.

Ежесекундный

покой.

Что это продолжение того же стихотворения, я понимаю сразу. Та часть закончилась на таком надрыве, что хотелось вниз сигануть, а эта…получилась с невесомой надеждой, которую видишь в непроглядный туман, которую ждёшь после затяжной зимы, с которой не готов расстаться ни за что на свете.

— Репетирую. Слышишь, какой объём? — вдруг повернувшись ко мне всем телом, спрашивает Богдана.

Странная! Какая же ты странная, взрослая, далёкая!

— Не заметил? — теперь удивляется она, не замечая, как обескуражен я. Или нарочно не обращает внимание, как знать. — Ты вслушайся, голос, как упругий мячик, отскакивает вглубь, а не вылетает в город!

Пропуская школу, пропадая со всех радаров, она продолжает учиться, тренироваться — быть сильной и несгибаемой. Не закопаться, а спокойно выходить в мир, быть открытой, свободной, словно ветер, что сейчас не щадит город и нас с ней.

— Человеку надо мало:

после грома —

тишину.

Голубой клочок тумана.

Жизнь —

одну.

И смерть —

одну.

Прочитав другой отрывок, Богдана смотрит на меня так, словно ждёт от меня решение одной из загадок человечества.

— Красиво… — простуженным от эмоций голосом, хвалю я и, прокашлявшись, спрашиваю, чьи стихи.

— Роберта Рождественского. — отвечает и снова отворачивается, словно солнце, которое зашло за тучи.

— Ты давно здесь репетируешь? — не хочу больше оставаться в тишине, пока есть время и смелость, нужно успеть поговорить, наговориться с Богданой.