Влюбить отличницу

47. Ты можешь пожить у меня

Я помню такой стеклянно-встревоженный взгляд, он полон озлобленной жалости, когда не хотел показать чрезмерного сочувствия, но глаза первыми прониклись моей трагедией.

Игорь Алексеевич однажды уже так смотрел на меня, когда умер дед, когда все суетились с похоронами, а про мелкого меня забыли. Да и кому там было помнить, если родная мать не пришла поддержать — укрыть от неподъёмной правды жизни.

А он увидел, разглядел тогда меня в толпе ног, снующих туда-сюда за надобностью и без неё. Привёл к себе.

Именно в тишине, когда ни ему, ни мне не нужно было больше сражаться с ярмом, я впервые и увидел этот взгляд. Раз и навсегда понял: власть над нами имеет лишь тот, кто принял нас в слабости. Поэтому поблагодарить Игоря Алексеевича не смог, казалось, он нанёс мне смертельную обиду, из-за которой в былые времена на дуэль вызывали. Да, да, тогда я ещё много читал.

Мой мир состоял из деда, и с его уходом он свернулся калачиком да покатился в тартарары, словно никогда и не было любящей защиты.

— Здравствуйте, Игорь Алексеевич! Как хорошо вы выглядите! — попыталась растолкать жалящую тишину Богдана, и у неё это не сразу получилось.

Ведь учитель смотрел на меня и только! Захотелось малодушно выскочить из палаты и больше никогда его не видеть: перевестись вместе с Лунёвой в гребанный пятый лицей, переселиться на другую планету!

— Здравствуйте. Рад. Очень рад! — поприветствовал нас физрук своим фирменным звучным басом. Он, в отличие от меня, переборол шоковую оторопь.

Богдана, обогнув меня, застывшего почти в дверях, подошла ближе к учителю, который полусидел на кровати. Вокруг него было много всяких трубочек, аппаратуры медицинской, больничной белизны, но я по-прежнему видел только его лицо, которое, оказалось, успел позабыть.

Да, это не тот Игорь Алексеевич, бодрый, подтянутый, коренастый физрук, каким был, но он уже довольно неплохо выглядит. Нет той болезненной бледности и худобы, увидев которые в тот раз, я захотел завыть белугой от отчаянного бессилия.

— Папа сказал, что вам гораздо лучше! Я не поверила, но сейчас приятно удивлена. Игорь Алексеевич, как вы себя чувствуете? — присаживаясь на стул рядом с кроватью-кушеткой, спрашивает Богдана.

От её голоса холодная белизна палаты становится теплее и естественнее, что чувствую не только я. Учитель больше не тратит драгоценное внимание на меня, а целиком посвящает его солнечной девочке, которую всегда любил и в которой ни разу не ошибся. Ведь так важно доверять достойным!

— Потихонечку обрастаю, — погладив рукой свой подбородок, намекая на несвежую щетину, грозящую стать бородой, шутит Игорь Алексеевич. — Уже со многим справляюсь сам. Ты же знаешь нашего брата, ненавидим быть немощными! — гулко смеётся, и его смех, соединяясь со звонкими колокольчиками Богданы, выводит меня из оцепенения.

Не может жизнь, полная бодрящих красок и жажды, не простить меня!

— Здравствуйте, Игорь Алексеевич! — вклиниваясь в их разговор, хриплым голосом говорю я. Он — предатель — всегда подводит меня в курьёзах, ни разу ещё не остался до конца, как у Богданы, например.

— Здравствуй, Дима. Здравствуй!

— Я хотел… Хотел сказать, что… — на языке вертится только детсадовская фраза про «я так больше не буду», и становится до одури стыдно, хоть здесь и сейчас голову с плеч. — Простите меня, пожалуйста. За всё простите, если сможете!

Игорь Алексеевич смотрит внимательной проницательностью и ломает шаблон: больше не удивляется, словно поверил и принял, что Козырев Дима может и так — по-человечески. Как раньше.

— Я давно простил, Дима. Почти сразу. — наконец отвечает физрук.

Почему-то верю сразу. Есть взрослые, которые не обманывают и не предают.

— Вы не знаете, как там поживает моя Катерина? У неё ничего сверхъестественного не случилось? — отчего-то поперхнувшись, спрашивает Игорь Алексеевич, уводя щекотливую тему в прошлое.

Мы с Богданой невольно переглянулись, что не осталось незамеченным, но учитель не торопил с ответом, и я первый нашёлся, как выкрутиться:

— Всё хорошо у неё. Недавно как раз пересекались в столовой. Работа нравится, школа тем более. За вас переживает сильно… — осекаюсь, заметив, как на моих последних словах Игорь Алексеевич поджал свои без того тонкие сухие губы.

Пусть на какое-то мгновение, но теперь мы с Богданой уловили неладное. И, не сговариваясь, больше не переглядываясь поняли, что свою неуёмную энергию Катерина тратит совсем не на деда.

Стало его немыслимо жаль. А ведь он ещё не старик, в самом соку, многим может ей помочь, ему ещё цвести и цвести. И его так бессовестно забывает навестить родная внучка, которая мне мозг пинцетом выедает из-за своего «переживания»!

Может, Богдана и её мозги вправит? Перевожу взгляд на Лунёву и с такой ясностью понимаю: никого она переплавлять не будет, не воспитатель и не надзиратель за униженными и оскорблёнными, чтобы их переделывать. Богдана лучше лишнюю минутку с Игорем Алексеевичем поговорит, расскажет ему о школьном житье-бытье, чтобы растопить его уныние.

Может, и меня она никогда не намеривалась под пробор зачесать?

Догадка бьёт наотмашь, и я на некоторое мгновение выпадаю из реальности. Если не буду делать шаги навстречу Богдане, она совсем пропадёт с моих радаров? Она ведь не нуждается во мне! Даже капелюшку!