Влюбить отличницу

48. Освобождение

Как жаль, что тем, чем стало для меня
твое существование, не стало
мое существованье для тебя.

И. Бродский

— Откуда вы снова всё знаете? — немощно спрашиваю я, чувствуя себя под взглядом Игоря Алексеевича раздетым на морозе.

— Отец твой звонил. Спрашивал, не у меня ли ты. — признался физрук, и я понял, отчего у него был такой взгляд, когда я только вошёл.

А ларчик просто открывался. Надо же!

Батя похоже успел уже всех обзвонить, значит и пацаны в курсе моего демарша, опять накинутся этими жалостливыми взглядами, особенно Скорп, он у нас за сердечность отвечает. Не жалею, что закинул телефон подальше и больше не проверял входящие.

И мистического искать не пришлось, экстрасенсов не существует, даже если человек сверхсочувствующий, с порога он не поймёт, какая буря мечется в чужой душе. Просто некоторые более наблюдательны, чем остальные, к первым можно отнести так много людей из моего настоящего окружения, что удивляюсь, как я раньше был близорук. Наверное, пацаны тоже такие, остаётся это заметить.

— Он ещё что-то сказал? — уточняю на всякий случай, вдруг на отца минута откровений напала, и он решил сразу всё вывалить на больного человека.

С него станется! В этом мы до безумия похожи: когда нам плохо, нужно, чтобы и другим было не лучше. Иначе сожрём себя, всю душу изрешетим к чертям.

— Про Ксению рассказал, — физрук учил ещё мою мать, поэтому он может так её называть, но в его тоне я улавливаю лёгкое порицание, которое он обычно себе не позволял.

— Осуждаете? — с вызовом спрашиваю я.

Но Игорь Алексеевич не ведётся:

— Это дела вашей семьи. Мне бы со своей разобраться, чтобы иметь право раздавать советы. — горькая ухмылка говорит сама за себя, но учитель вовремя берёт свои эмоции под контроль.

— Я не могу её пока видеть. Не могу. А за предложение спасибо, наверное, воспользуюсь им. — киваю в знак благодарности и позорно сбегаю, чтобы ни словечка не услышать в ответ.

Я ещё слишком перед ним виноват, одним «простите» это не искупить, так почему бы не доказать делом — последить за домом.

Выхожу в коридор и первым, что ловит взгляд, становится пол, по которому ботинок Богданы выводит незамысловатые узоры. Слежу за ним, как завороженный. Задумчивая Лунёва — самое прекрасное её состояние. На душе вмиг светлеет, теплеет. Раз она не ушла, ждёт меня, не торопит, быть может, я что-то да значу?

Ноги сами несут вперёд, подхожу вплотную, девчонка вскидывает на меня свои затуманенные мыслями глаза. И мне так страшно, что она сейчас попрощается со мной, ускользнёт, как рассвет, который дарит краски дню, а сам растворяется.

— Я ушёл из дома, Игорь Алексеевич предложил пожить у него. Пойдёшь со мной? — выпалив на одном дыхании, замираю, дожидаясь ответа, и не сразу осознаю, как двусмысленно прозвучало предложение.

Взгляд Богданы становится яснее, сложнее. Но я всё равно не заберу свои слова назад! И жалеть о них не буду! Ни за что!

Как в замедленно сьёмке вижу: Лунёва медленно говорит одно слово. Всего лишь одно. Оно доносится до меня, словно через толщу воды, сквозь свист ветра, шум взлетающего самолёта. Но доносится и я понимаю его!

Пойду.

Пойдёт! Богдана пойдёт со мной! Как бы не лопнуть от счастья, но мне плевать, пусть видит мою радость, ликование, облегчение, надежду. Пусть читает меня, как открытую книгу. Лишь бы была рядом!

— Я прошёл проверку? — не слушающимися губами спрашиваю я, до конца всё-таки не веря в её ответ.

— Я не хотела, Дим, так получилось. Услышала однажды твой разговор, ты сказал, что не тебе не хватит сил извиниться перед Игорем Алексеевичем, и я подумала…

— Что я не сожалею и мне не стыдно? — продолжаю за Богдану, которая поникла и опустила голову.

— Да… — тихо-тихо признаётся девчонка, хотя мой вопрос был скорее риторическим, поэтому созналась она, наверное, больше для себя.

— Я очень сожалею и мне смертельно стыдно. — говорю так же тихо, как она.

Думаю, Богдана и так сегодня это поняла, но я обязан был сказать вслух — себе обязан. Невысказанное умеет унижать и уничтожать до последней капли. А я хочу ещё спастись.

— Дана была права. — усмехается Богдана, вспоминая бабушку.

— В том, что мне можно верить?

— В том, что не стоит тебя недооценивать, — вновь поднимает на меня свои шикарные глаза и легко открывается мне Богдана.

Между нами сейчас считанные сантиметры, я чувствую неимоверное притяжение, словно тысячи пут привязали меня к девчонке намертво. В груди настоящий пожар, которому не нужен ни воздух, ни горючее — он и так разгорается всё сильнее и сильнее. Эмоции застыли, боясь сбить с ног своим ярким светом, но воздух всё равно наэлектризован. Голова гудит от напряжения, всё тело превратилось в тетиву натянутого лука.

Почему она не отходит? Ничего не чувствует?! Её не разрывает изнутри огненный вихрь…

— Не стоит. — пристально всматриваясь мне в глаза, говорит Богдана.