Влюбить отличницу

72. Это же не сон?!

От дерзкого взора

В ней страсти не вспыхнут пожаром,

Полюбит не скоро,

Зато не разлюбит уж даром.

М. Лермонтов

В ночь перед соревнованиями обычно сплю как убитый, но вот за день до — окутан липкой парализующей тревожностью, что давно привык быть сутки на ногах, лучше и не ложиться вовсе. Даже свежий морозный воздух не помог нагулять сон, ведь, проводив Богдану до самой калитки, решил прогуляться до дома Игоря Алексеевича пешком.

Не фартануло! Телефона нет — залипнуть на час другой тоже не получится.

Вспоминаю, что завтра по расписанию литра, может, стоит почитать?

Покрутив пустую кружку в руках, резко встаю из-за кухонного стола, мою за собой посуду, ставлю её на сушилку, рваными движениями промокаю руки о висящее полотенце. И отправляюсь в зал.

Стенка с книгами давно привлекала моё внимание, но долбанная привычка лениться подталкивала проходить мимо. В эту ночь могу перекрыть ей кислород и взяться наконец за то, что когда-то успокаивало. Подавив глухое раздражение собой, прохожусь взглядом по чистеньким полкам и ровным корешкам книг.

Что мы там проходим на литре? Помнится, Достоевского начали.

Издания прошлого века не всегда хранят названия на своих корешках, поэтому достаю некоторые книги, чтобы найти Фёдора Михайловича. Дед его жаловал, частенько цитировал наизусть, но читать не позволял, говорил, нужно дорасти. Интересно, мне сегодняшнему разрешил бы?

Задумавшись, проскакиваю нужный томик, лишь отголоском разумности улавливаю красивый вензель и возвращаюсь к изумрудному переплёту. Красивый, но потёртый, видно, что зачитан до дыр. На полях виднеются карандашные заметки, но почерк не разобрать. Да, наверное, это и непорядочно заглядывать в чужие мысли-штрихи. Сажусь в позе лотоса на пол около стенки, подперев книжные полки спиной, и погружаюсь в «Записки из подполья».

«Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень. Впрочем, я ни шиша не смыслю в моей болезни и не знаю наверно, что у меня болит…»

Неожиданно, но мне нравится. Атмосфера обволакивает и не даёт продохнуть. В бессонную ночь — самое то.

«Через четверть часа я бегал взад и вперед в бешеном нетерпении по комнате, поминутно подходил к ширмам и в щелочку поглядывал на Лизу. Она сидела на полу, склонив на кровать голову и, должно быть, плакала. Но она не уходила, а это-то и раздражало меня. В этот раз она уже все знала…»

В окна бьётся перламутровый рассвет, ведь я не занавесил их, и на всю ночь они остались свободными. Как и я. Не думал, что личные записки бывшего чиновника затянут в свою отчаянную правду, в своё подполье. Затянут, но освободят от удушливого чувства бездарно потраченного времени. Эта ночь выдалась самой продуктивной за последние несколько лет.

Дочитываю страницу до конца, переворачиваю её, гладкую, почти глянцевую, и прикрываю глаза, чтобы запомнить ощущения. Глубоко вздыхаю, подтягиваюсь, выпрямляя ноги на диване, куда перебрался примерно в середине ночи, тело ломит, но этот застой даже какой-то приятный, ведь я не дурью маялся, а читал!

Открываю глаза и, откинув голову на подлокотник, перевёрнутым взглядом смотрю на утро в окне. День будет хорошим! Снова скорее чувствую это, чем знаю. Что-то подсказывает, наступила белая — взлётная — полоса.

Быть может, вчерашний взгляд Богданы перед расставанием? Её доверие? Вера? Она сама? Совсем другая, близкая, даже родная…

Думать об этом приятно, прокручивать в памяти до потери чёткости картинки — вдвойне! Поэтому ноги сами приносят к её дому, хоть мы и не договаривались встретиться с утра, а сообщить о своей безумной идее я бы всё равно не смог. Как, оказывается, хорошо без телефона, становлюсь сразу решительнее и безбашеннее, предвкушая, как Богдана удивится.

Поглядываю на часы. Полшестого. Рановато, она так рано не выходит, но вдруг за калиткой, во дворе, слышу голоса. Оба живых и весёлых, но один моложе. Вмиг узнаю их, словно вместе со Славиком когда-то на скрипку ходил.

— Нет, спасибо, нам хватит. — приближаясь к воротам, говорит Богдана. — Дана, да мы не успеем всё съесть!

— Успеете. У вас сегодня нет первого урока. — непреклонно заявляет её бабушка, и я слышу шебуршания, словно кто-то из них что-то передаёт другой.

Хочется подойти ближе к калитке, чтобы в замочную скважину подсмотреть, но одёргиваю себя: если уж начал поступать правильнее обычного, то не стоит опускаться до грязных методов! Поэтому делаю несколько шагов назад, чтобы и голоса особо до меня не долетали.

Но вдруг калитка распахивается и на пороге застывают Лунёвы. Богдана, собранная в школу, с рюкзаком за спиной, и Дана Владленовна, укутанная в белоснежную шаль, но, как и прежде, статная и великолепная.

— На ловца и зверь бежит! — восклицает женщина, осмотрев меня пронзительным взглядом. И я в очередной раз замечаю, как родственницы похожи, даже фразами. — Утро доброе, Дима.

— Доброе утро. — здороваюсь, наблюдая за реакцией притихшей Богданы, которая стоит чуть впереди бабушки и прижимает к груди разноцветный пакет. — Я тут мимо…