Влюбить отличницу

76. Больше не учится

Богдана

Дима сам не свой.

При Маше, которая, встретив Славу, отстала от нас, держался, а теперь потрескавшаяся маска осыпалась, и рядом со мной идёт расстроенный и глубоко печальный человек. Хочу помочь, облегчить, но, кажется, сейчас такой момент, когда лучше не мешать: опускаться вместе на глубину, быть рядом, но не вмешиваться, не путать мысли, не разбавлять переживания.

Кто-то нечаянно задевает Диму, напоровшись на каменное плечо, но его это не задевает, по инерции отшатнувшись, снова идёт вперёд по коридору, хотя в спину уже летят самые искренние извинения.

Мне всегда было интересно, почему ему многое прощают, почему так безусловно любят в школе, почему Маша вдруг решила поддерживать одноклассника, с которым особо не общается, почему Ирина Александровна довольна благосклонна к Диме даже во время разбора полётов, почему из всех Катя угрозу увидела только в Козыреве.

А потом появился Борис Владимирович со своими странными расспросами, аккуратными, как пух, который летит мягко, но оседает основательно. Сначала показалось, что отец Димы нанял этого седовласого взыскательного мужчину, чтобы выгородить сына, но вышло — чтобы защитить.

Было боязно спрашивать в лоб, почему его так интересует, что я думаю об однокласснике, ведь юристу важны законы правовые, а не моральные, тогда она рассказал об опасениях Сергея Александровича: если захотеть, можно и Диму к «делу» Фадеева привязать.

В том разговоре, который вышел задушевнее, чем я могла надеяться, мужчина и поделился, что очень многие обожают Козырева, искренне, всецело и не готовы на него кляузничать даже анонимно.

И популярен Дима не из-за того, что умеет нагнать страха, «посчитать зубы», а из-за принципов, которые не выпячивает, но которым следует твёрдо, даже если компания его против. Борис Владимирович рассказывал с таким уважением, что я сразу поняла, он сам проникся «подопечным» не сразу, зато крепко.

Наверное, у юриста получится распутать дело, завязавшееся в нашей школе, Борис Владимирович внушает доверие. Если уж Саша Фирсов постройнел и перестал паясничать без дела, то на «Фемиду» можно положиться.

Может, что-то случилось с отцом? Как спросить ненавязчиво? Разве возможно?

Поэтому молчу, перебирая в голове слова, которые все, как назло, неподходящие. Слишком примитивные, выхолощенные, плоские!

В молчании доходим до кабинета химии, класс толпится в коридоре, Виктория Николаевна вновь никого не пускает — проветривает.

Но вдруг вижу в проеме слегка приоткрытой двери учительницу, устало уронившую голову на сложенные руки. Мне так жаль, что ей приходится отдуваться за Фадеева, который и вправду слишком сильно наследил в историю школы. Как Дана могла предсказать, что парень не из простых, не знаю, но я и сама обходила Витю стороной. Слишком он сложный, как Кносский лабиринт, который ведёт к Минотавру. Холодный, чёрствый, циничный. Себе на уме.

Хорошо, хоть Диму решил не подставлять. Помню, как переживал в такси, хотел успеть на высотку, чтобы уберечь друга. Только тогда, спустя столько лет совместной учёбы, я наконец увидела человека со своими переживаниями. На короткий миг, но всё же!

— Никогда не видел её такой… — вздрагиваю от шёпота Димы, который наклонился над моим ухом.

Полуобернувшись, оглядываю парня.

— Как ты? — спрашиваю в ответ. Тоже шёпотом.

Вздыхает, вспоминая, что мучает. Наверное, я зря напомнила, ругаю себя, пока Дима хмурит брови. Слово не воробей, знаю ведь, вот кто за язык тянул!

— Мать уехала, забрала с собой близнецов, я не успел спросить у них. Извини, Богдана. — говорит так покаянно, словно Степан Разин на последнем слове перед казнью на Лобном месте.

Сердце сжимается. Резко разворачиваюсь и впиваюсь взглядом в Диму. Он был расстроен из-за…меня?

— Дим, я… — ведь он не знает, а и сама недавно лишь решила, но: — Я не хочу знать. Хорошо, что ты не успел.

Как легко стало! Мне нравится делиться с ним тем, что гложет, свербит, отравляет, быть может, даже унижает, делая слабее. Раньше так было только с мамой и Даной.

Он смотрит на меня внимательно, пробираясь в мои мысли, словно желает найти подтверждение словам.

— Хочешь меня успокоить? Я обещал, что найду того, кто виновен. Богдана, я сдержу обещание. — говорит серьёзно, а между бровями вмиг появляется резкий росчерк нахмуренности.

— Верю. Но не нужно. Не принесёт облегчения. Узнаю и что дальше? — слова вылетают вопросом, но спрашиваю скорее у себя, ведь так долго не могла понять, почему болезненно ищу повода кого-то обвинить, наказать…

Маму это не вернёт. А слышать, как кто-то сочувственно говорит «несчастный случай, бывает» — мучительнее всего, знаю не понаслышке.

Опускаю голову на грудь Димы, прячась от мира. Мне нужна секунда, всего секунда и буду в норме. Он нежно гладит меня по спине, ничего не спрашивая, не настаивая. Понимая.

Никогда бы не поверила, что Козырев Дима сумеет меня понять. А он захотел и смог. И каждую нашу встречу доказывает это вновь и вновь. Вдруг понимаю, что тоже хочу понять Диму. У него ведь точно что-то произошло, просто он пока умело прикрыл другим: чувством вины.