Влюбить, завладеть и убрать

Глава 1

Елизавета не любила громких слов о вечности, но в ту ночь они с Кириллом будто сбились с ритма привычного времени. Комната дышала теплом и солью, окно приоткрыто, тюль тревожился от лёгкого ночного ветра. На подоконнике остывал чай с лимоном; в кружке плавал тонкий жёлтый полумесяц. Музыка из соседней квартиры давно стихла – оставалось только их дыхание, такие разные темпом, но одинаковые по сути: оба живые, оба молодые, оба отчаянные.

Она смеялась шёпотом, когда его пальцы неловко задели её цепочку с маленькой подвеской-нотой, и тут же перестала. Смех растворился, уступив место чему-то тяжёлому и серьёзному. Елизавета ощущала, как напряжение дня сходит с неё, как напряжение недели, месяца, последних сессий. Всё это тает в тепле его ладоней и в честных, совершенно беззащитных взглядах. В эти минуты она не вспоминала про дедлайны, про родительские звонки по воскресеньям, про крошечную студию, в которую они вдвоём едва помещались. Мир сужался до кожи, до сердец, до шепота, которым они называли друг друга на имена, будто открывали двери.

Она знала каждый изгиб его плеч, каждый шрам на его руках: вот царапина с первого курса – провалился на репетиции через декорации; вот тонкая белая полоска от велосипеда; вот смешной след от родинки, которую он вечно забывает проверять у дерматолога. Всё в нём было знакомо и родное, но всё-таки каждый раз он оказывался новым, как будто она встречает его заново, и заново выбирает.

Ей нравилось, что Кирилл не прячет чувств: не играет в сильного, не иронизирует, не закрывается. Он тянется к ней открыто, без хитростей, и эта простая честность делала ночь горячей, не из-за слова «страсть», а из‑за слова «доверие». В его голосе не было спешки, только просьбы и ответы, которые они находили вместе.

Когда они, наконец, замолчали, тишина была наполнена их теплом. Елизаветта лежала на спине, ловя на коже прохладные язычки воздуха от окна. Тюль шевелился, будто отдалённое море, и где-то внизу у подъезда поскрипывали качели. Кирилл уткнулся носом в её плечо тяжёлый, довольный, смешной. Он сказал: «Кажется, счастье – это просто дышать с тобой в одном темпе», – и она улыбнулась, не отвечая. Такие слова она привыкла слушать молча, иначе они сломаются.

– Ты замерзла? – спросил он позже, когда она вздрогнула от лёгкой дрожи.

– Нет, – сказала она. – Просто страшно, как хорошо.

Кирилл поднял голову, посмотрел в темноту на её профиль, провёл пальцем по линии челюсти – осторожно, как будто чертил новую географию.

– Давай договоримся, – прошептал он. – Если когда‑нибудь станет плохо – мы говорим. Не исчезаем. Не делаем вид, что всё нормально.

Она кивнула, даже не открывая глаз. В такие минуты она почти верила, что можно договориться с будущим, как с живым человеком. Но будущее не любит обещаний.

Они заснули ближе к четырём утра. Будильник зазвенел в 7:30: сегодня у них была защита курсовых. Елизавета проснулась первой от тянущей боли в висках и сладкой усталости в теле. В ванной зеркало отразило девочку с тёмными кругами под глазами и невозможной, почти глупой улыбкой. Она провела пальцем по ключице, поправила цепочку с нотой – на ней остался бледный посиневший след от его поцелуя. Неловко и приятно.

В этот момент проснулся Кирилл и, видимо, отправился готовить кофе. Из кухни потянуло приятным запахом Кирилл возился с туркой, сосредоточенный и серьёзный, как будто выполнял лабораторную.

– Тебе со сливками? – спросил он.

– Сливки закончились позавчера, – ответила она, садясь на табурет. – И сахар тоже.

– Значит, чёрный, как наша жизнь, – сказал он, моргнул и улыбнулся.

Она взяла кружку, обхватила её ладонями, согревая пальцы. На подоконнике лежал тонкий серый шарф. Тот самый, который она выпросила у него ещё в ноябре и не вернула. Он пах Кириллом и ночным воздухом. Она накинула шарф на шею и внезапная мысль холодно провела ногтем по позвоночнику: «А что, если это слишком хорошо, чтобы длиться долго?»

– О чём думаешь? – Кирилл заметил её отстранённый взгляд.

– О защите, – слишком быстро ответила она. – У меня вводная часть провисает.

Он кивнул, не вникая – времени и правда не было. Они торопливо позавтракали, собрали папки, выдохнули перед дверью.

Аудитория 308 всегда пахла влажной тряпкой и старой краской. Сухая, требовательная комиссия, плотные папки, формальные улыбки. Голоса однокурсников гудели, как ульи. Елизавета старалась не смотреть на часы – и не смотреть на Марину, свою подругу, которая, казалось, умела держаться уверенно всегда. Елизавета терпеть не могла публичные выступления, но сегодня, после ночи, в которой она чувствовала себя живой, ей казалось, что она справится.

Её вызвали третьей. Она вышла к кафедре, вдохнула – и вдруг увидела в дверях аудитории фигуру, от которой холодной волной пошла дрожь. Мужчина опёрся плечом о косяк, словно случайный слушатель. Чужой, но как будто знакомый. Высокий, в тёмном пальто не по сезону, взгляд – спокойный и внимательный, слишком внимательный для того, кто просто зашёл погреться. Он не улыбался, не моргал, почти не дышал. И смотрел прямо на неё.

Елизаветта сбилась на третьем предложении. Голос предательски дрогнул.

– Всё в порядке? – шепнула из первого ряда Марина, едва слышно.

– Да, – выдохнула Лиза и заставила себя продолжить. Слова постепенно нашли ритм, слайды сменяли друг друга. Она говорила о методах, цифрах, результатах. Она справилась. Но всякий раз, поднимая глаза, ловила его взгляд у двери – спокойный, нежатый ничьими аплодисментами, как камень на дне.

После этого Кирилл наклонился к ней:

– У тебя получилось. Я схожу за кофе. Десять минут – и вернусь. Держись рядом с Мариной.

Он сжал её пальцы – коротко, успокаивающе – и ушёл в коридор, легко подхватив папку. Лиза, невольно улыбнувшись, машинально повернулась к окну: привычка – провожать его взглядом до самой калитки.

Двор тонул в бледном утреннем свете. По плитке тянулись влажные полосы после ночного дождя, у будки охраны кто-то лениво допивал сигарету. Кирилл заметно торопился – быстрый, чуть неровный шаг, знакомая лёгкая куртка, шарф, который он никогда толком не завязывал.