Влюбиться в Апрель

1. Апрель

— Аврора. Аврора, пора.
— Нет! Дай еще адреналин!

Руки движутся сами по себе под бесконечный бит Stayin’ Alive в голове. Надавливаю на грудную клетку с силой, от которой могут сломаться ребра. Но лучше сломанные ребра, чем остановившееся сердце.

— В нем уже плещется максимальная доза, — слышу голос Миши сквозь шум в ушах, но не останавливаюсь.

Не могу остановиться. В моих руках чужая жизнь.

Не отвлекаясь на болтовню, продолжаю качать.

Лицо под кислородной маской совсем молодое. Даже густая борода не прибавляет возраста. Двадцать пять, может, двадцать семь.

— Аврора, пульса нет уже слишком долго, — Миша заключает меня в стальные объятия и оттаскивает от пациента. — Объявляй время.
— Я не могу. Не могу сдаться и в этот раз.
— Это не ты. Не ты заливала в него алкоголь. Не ты подожгла гараж.

Вырываюсь из его рук, но ноги подгибаются. Машина скорой качается на поворотах, и я падаю на колени, держась за носилки.

В груди пустота. Я снова проиграла смерти.

— Двадцать три ноль семь, — шепчу сквозь комок в горле. — Время смерти — двадцать три ноль семь.

Снимаю резиновые перчатки. Они липнут к влажным от пота рукам. Бросаю в контейнер для отходов.

Еще одни перчатки, еще одна неудача.

Еще одна жизнь, которую не удалось спасти.

Выключаю монитор. Накрываю тело простыней и отворачиваюсь к окну.

Мы больше никуда не спешим. Водитель сбавляет скорость и выключает сирену.

За стеклом мелькают огни в окнах домов. Там тысячи людей живут, радуются, грустят, спешат домой к своим семьям.

А здесь, чья-то история только что закончилась.

— Также было в мою первую смену на скорой. Все повторяется. Я думала, что в этот раз все получится. Но как ни бейся, эта сука сильнее…
— Аврора, — голос Миши становится мягче. — Ты сделала все, что могла. Больше, чем могла. Некоторых людей нельзя спасти, как ни старайся.

Киваю, не оборачиваясь.

В груди разрастается знакомая пустота. Она приходит после каждой потери. Появляется где-то под ребрами холодным комом и расползается по всему телу.

— Петрович, — Миша стучит в кабину водителя. — Останови на светофоре. Я к тебе пересяду.

До больницы по пробкам ехать еще минут двадцать.

Вытирая щеки от слез, сажусь ближе к пациенту. С каталки свалилась его рука.

Аккуратно поправляю ее, укладывая на грудь.

Она совсем не похожа на руку алкоголика или бездомного. Большая ладонь, длинные пальцы, татуировки на костяшках.

— Извини меня, — шепчу. — Я не справилась.

Сжимаю его руку крепче. Странно, но мне кажется, что он должен это почувствовать. Что где-то там, куда он ушел, он поймет, что его не бросили.

Машина качается, наехав на лежачий полицейский. Машинально проверяю ремни, фиксирующие каталку.

Профессиональные движения прорываются даже в такие моменты. Наверное, это защитная реакция — делать то, чему научили, даже когда сердце готово разорваться от бессилия.

Хочу уйти на свое место, но его рука сжимает мою.

Второй, обгоревшей почти до кости, пациент сбрасывает с себя простынь. Приподнимается на локте, чтобы осмотреться по сторонам и… Начинает говорить…

— Ой, блять. Опять все заново. Даже поспать не дали, — падает обратно на каталку, отбирая у меня свою руку.

А я даже закричать не могу. Просто замечаю, как все вокруг темнеет и медленно сползаю на пол.

— Эй! Медсестричка! Ну ты чего такая нежная!